Большая кража полностью

И последнее: я достал из стола сотовый телефон мертвого подонка. Потом взял небольшую электронную коробочку, купленную мной у одного парня в Атланте. Очень полезная штука – должна быть у каждого. Я подключил ее к телефону и немного подождал. Через несколько секунд высветился защитный код телефона. Я отключил устройство и стал набирать короткую текстовку. Потом прочел дважды, проверяя, как это звучит, и нажал на «ОТПРАВИТЬ». Положил телефон на место и в последний раз осмотрел свою работу.

Я остался доволен. Более того, я не смог сдержать улыбку.

Я уже говорил, что не люблю убивать и меня не заводит созерцание трупа. Нет, мою улыбку вызвала вся картина. А почему нет? Готов поспорить: Леонардо улыбался, глядя на законченную «Мону Лизу».

На свой лад моя картина была ничуть не хуже. Я убил Майкла его собственным ножом для писем. Как и большинство его вещиц, это была редкая и ценная антикварная вещь. Турецкая, XVI века. Острое лезвие из филигранного серебра радовало глаз. Но особенно примечательной была рукоять, вырезанная из слоновой кости в виде большого пениса.

А теперь, после моего последнего душевного удара в спину Майкла, рукоять ножа торчала вертикально вверх. Создавалось впечатление, что спина Майкла каким-то непостижимым образом испытывает эрекцию.

Улыбка все не сходила с моего лица. На самом деле ничего смешного в этом не было. Но с учетом того, что я увидел на флешке, это очень напоминало высшую справедливость. Просто жалкий мерзавец получил то, что заслуживал.

Я в последний раз огляделся по сторонам, проверяя, все ли на месте, нет ли деталей, противоречащих истории, которую я хотел поведать, не обронил ли я чего. Ничего такого не было, даже потертостей на полу от моих ног.

Отлично. Картина была безупречной. Она рассказывала именно о том, о чем должна была рассказать. Повернувшись, я вышел так же тихо, как вошел, задержавшись в коридоре только для того, чтобы включить систему охраны.

Катрина медленно очнулась от глубокого беспробудного сна. Она не помнила, чтобы когда-нибудь так крепко спала. По краям тяжелых штор просачивался свет, было утро. Катрина снова закрыла глаза, всего на миг. Мозг у нее был словно окутан ватой, а все тело пребывало в состоянии самого восхитительного оцепенения. Она подумала, что могла бы вечно лежать так с закрытыми глазами. Она ощущала негу во всем теле – и разумеется, это заставляло ее чувствовать себя виноватой. Она прелюбодействовала. Отголоски этого слова донеслись к ней из детства, и громкий, глубоко укоренившийся в сознании голос говорил Катрине, что прелюбодейство – это дурно. Она росла в семье со строгими моральными правилами. Потому она и не должна была чувствовать себя хорошо.

Но ей было хорошо, очень хорошо. Она вновь почувствовала себя молодой – молодой и, как ни странно, невинной. Для Катрины это не имело смысла, но она ничего не могла с собой поделать. Она чувствовала себя обновленной – эмоционально, духовно и, разумеется, физически. Не только из-за великолепного секса – так на самом деле и было, – но из-за чего-то большего, что наполнило бы ее восторгом даже при заурядном сексе. Вероятно, дело было в самом чувстве. Оно казалось каким-то правильным, как будто ей давно надлежало быть с лежащим рядом мужчиной, а не прозябать в холодном и пустом браке с ее мужем Майклом.

С Майклом, у которого никогда не находилось для нее времени; с Майклом, часто уезжавшим в деловые поездки; с Майклом, который за последние полгода раза четыре занимался с ней любовью – всякий раз торопливо и рассеянно, словно из чувства долга выполняя какую-то рутинную работу.

Нет, сейчас все было совершенно по-другому. Было здорово, приносило удовлетворение и – да, это был адюльтер. Ну и пусть! Потому что уже давно она не испытывала такого блаженства. Катрина медленно потянулась, упиваясь удивительными ощущениями.

Спящий рядом с ней Рэндалл что-то пробормотал во сне, а потом она почувствовала, как он вздрогнул, глубоко вдохнул и повернулся на другой бок. Через несколько секунд его дыхание успокоилось, и он задышал ровно. Катрина не удержалась. Открыв глаза, она повернулась к нему, опершись на локоть и глядя на него с улыбкой. Их роман только начинался – эта восхитительная новизна и, конечно, чувство вины. Он и сейчас волновал ее, когда она видела его лежащим рядом с собой. Худощавое сильное тело, расслабленное во сне, всклокоченная от любовных утех борода и милое чуткое лицо, такое молодое и невинное во сне.