Майор Соколовский возвращается в родную деревню и встречает свою первую любовь. По странному стечению обстоятельств, именно в этот день с девушкой начинают происходить очень необычные, даже мистические вещи! И обвиняет она, конечно, того, кто нежданно – негаданно свалился на ее голову! Никитич теперь просто обязан во всем разобраться, чтобы спасти свое доброе имя, а заодно и первую любовь.
“Сенькин петух орет?
Не. Ленькин.
Зараза, вечно расквохчется ни свет ни заря! Весь в хозяина!
Может, ему тоже что-нибудь подсыпать?
Снотворного, в смысле!
А что? Хозяину – бодрящего, петуху успокоительного…”
Ухмыляясь своей выдумке, поворачиваюсь на спину, потягиваюсь, открываю глаза.
Вот чувствуется, что осень.
За окном темень непроглядная, хотя уже пять…
Ладно. Пора начинать день. Поднимаюсь, накидываю на плечи свой красивый цветастый халатик.
Дел сегодня много.
В поле мне сходить и до города доехать… и…
Домик старенький, одноэтажный, но на кухне у меня над столешницей большое окно.
Выхожу из комнаты и замираю, любуясь, как над рекой зарево поднимается. Тени в комнате становятся серее, глаза уже хорошо различают привычные контуры…
Специально не включаю свет, чтобы любоваться розовыми всполохами на небе. Тянусь к крану, чтобы набрать стакан воды… Здоровое питание и все такое. Но моя рука погружается во что-то склизкое и… шевелящееся!
– А-а-а-а-а-а!!!
Ору на весь дом, пустой, к сожалению, дом!
Пячусь к стенке, туда где выключатель, шарю рукой, но тут со звоном вниз падают мои лопатки и поварешки!
Что за ерунда? Я же их даже не тронула? Или тронула?
Выключатель! Вот он!
Кухня озаряется вспышкой белого света, и лампочка тут же гаснет с характерным хлопком.
Но от того, что я успела увидеть, мне стало только хуже!
Вся кухня усеяна кишащей белой массой! Раковина, столешница, пол вокруг!
Хочу снова заорать, но тут мое внимание привлекает какой-то равномерный гул, сопровождающийся металлическим звоном…
Трясется! Все трясется! Посуда дрожит в шкафах, вилки и ложки, дребезжа, пытаются выбраться наружу, кастрюля, распахнув тумбу, вывалилась на бок! С плиты ко мне поехал чайник, из подставки вдруг взлетели ножи. В ужасе отпрыгиваю, ударяюсь о буфет и тут кто-то что-то накидывает мне на голову!
.
“Майор Никитич очень любил рыбалку”.
Так бы я начал мемуары о себе. Люблю. Безумно. До дрожи в поджилках, влажных ладоней и замирающего сердца!
И даже не улов, а эту первозданную тишину, смешанную с девственной чистотой деревенской природы…
Носишься, бывало, по никогда не замолкающему городу! Весь в мыле, телефон раскален от звонков, зубы скрипят от напряжения, а ты…
Ты останавливаешься и думаешь, что все к черту! В выходные майора Никитича не будет! Уеду в деревню! Без связи!
И вот я стою с удочкой у самой кромки водной глади. Восходящее солнце подкрашивает алым редкую желтую листву кленов. Воздух прозрачен, легкая дымка стелется над рекой, нечастые всплески на воде дразнят и радуют.
Откуда-то издалека доносится мычание коровы, крики петуха, лай собаки. Нос щекочет запах прелой листвы, а сапоги уютно вязнут в прибрежной глине.
Тишина, спокойствие и умиротворение разливаются по груди, вызывая улыбку и довольный кошачий прищур.
И тут я слышу:
– А-а-а-а-а-а!!!
В этом крике ужас, отчаяние, паника!
И снова уже ближе:
– А-а-а-а-а-а-а!
И что-то мягкое и теплое врезается мне в спину!
“Ну вот и порыбачил!” – думаю я за пару мгновений до того, как мое лицо встречается с ледяной водной гладью!
.
– Да ты охренела! Ты кто такая?! Ты! Ты!.. – трясу головой, словно увидел привидение.
Передо мной тетка в тонком халате и плетеной корзиной на голове!
Ловлю ее за руку, скидываю корзину…
– Ты? Марийка? Ты?
Замираю, забыв отряхнуться.
Склоняюсь, всматриваясь в сбившую меня с ног женщину.
Утираю воду с глаз!
Марийка!
Точно она!
Так, стоп… Давай постараемся смотреть в лицо, а не… Кхм… Точно Марийка!
Она вцепилась в меня побелевшими пальцами и дрожит, причем, кажется, не от холода!
– Й-й-й-й-а! Я! Только не Марийка…. – она смотрит на меня испуганно. – Мария я…
– Эт ты другим Мария, – расплываюсь в широкой улыбке, подхватывая под талию шикарную женщину, схватившую меня мертвой хваткой. – Мне ты всегда будешь Марийкой, – переставляю ее на сухой берег. – Или не узнала?
Я нагибаюсь к поваленному дереву, на которое бросил свой рюкзак, накидываю ей на плечи куртку.
– Ну? – стягиваю полы куртки так, чтобы было не видно грудь, наверное, шестого размера. – Представь меня без бороды и без седины! И на красном велике “Тисса”!
– Андрей! – округляет она свои и без того громадные глаза. – Андрюха? Соколовский! Ты?
– Я, – довольно выпячиваю грудь.
Но та, кого я привык звать Марийкой, вдруг меняется в лице, ее глаза сужаются, губы сжимаются в тонкую линию…
– Ах ты…. Значит, это ты?
Да что за черт? Что творится-то?
К счастью, тело, не думая, на автомате уворачивается от пощечины!
А в голове мелькает лишь одна мысль: “Вот так порыбачил!”
.
– Поставь меня на место, я сказала! – вырываюсь, пытаясь пнуть этого громилу. – Поставь, где взял! – ухитряюсь шлепнуть его рукой по спине, но я в его куртке, которая мне сильно велика, поэтому удар получается так себе.
– Да ты обалдела что ли? – уворачивается он от очередного моего замаха и отскакивает в сторону. – Ты чего творишь! Двадцать лет не виделись, и на тебе!