— Атас, — шумнули на коридоре и Святой набросил на стол развернутую газету. Шли действительно в их хату. Сначала зазвенела дверная цепь, потом аршинные ментовские ключи и в проеме блокировки нарисовался Ушатов.
— Здорово, ребята, с праздником, — поставил он в целлофановом пакете на край стола огромный кулич.
Вошедший следом за ним невысокий коротко подстриженный светловолосый мужик в белой рубашке и строгом черном галстуке пока молчал.
— Знакомьтесь, это Иранцев.
— Да мы не очень, правда, хорошо, но знаем его. Садитесь, Сергей Владимирович, — пододвинулся на шконке Олег.
— Василий Григорич, откуда кулич?
— Купил в магазине.
— Врешь, поди.
— Вру. Жена испекла — приподнял он газету и склонившись потянул носом запашок от кружек. — А это откуда?
— А это у Андрюхи спрашивай, Григорич, я ни при делах.
Пока Агей объяснял Ушатову за водочку, Святой разговаривал с Иранцевым.
— Злобу на меня не держите?
— Если хочешь, можешь на «ты» со мной.
— Хочу.
— Вот и давай. Мне так удобней, да и привычней. В личном плане ты и твои хлопцы мне ничего плохого не сделали, а в плане службы, хлопот вы мне конечно доставили. Помнишь, Миловилова первый раз вы напрягали? А мы ведь тогда еще не знали, что это ты с братом и Ветерком шуруешь.
— Подробней может, расскажешь, интересно?
Иранцев сам себе улыбнулся, вспоминая, что в момент операции у первомайских ментов не было даже технически исправных раций для связи и поэтому им пришлось из квартиры Миловилова через кухонную форточку опустить на рыболовной леске кастрюльку до окон первого этажа, где сидели-прели в полной боевой сотрудники милиции, которые должны были, как только задрыгается кастрюлька, ломиться в подъезд крутить рэкетиров.
Рассказ не состоялся, началу его помешал вошедший Кунников.
— Здравствуйте, кого не видел.
Последним за руку со следователем поздоровался Олег.
— Что сразу не зашел?
— Соседа к вам подселил, за стеночку.
— Кого?
— Плоткина. Рубину, который убил. Николай — это уже к Корешу, — у тебя что, уши болят?
— Нет вроде.
— А что они у тебя вроде как припухшие?
— А я как бухану, они у меня всегда такие.
ГБэшники прибалдели.
— Пьют они, Игорь Валентинович, смотри сюда — Ушатов скосился на стол — день Победы ведь скоро.
— Отмечаем вот, — щелкнул себя по кадыку Слепой — мы ведь тоже воевали, вернее я.
Все ожидали, что он пометет за «Акацию», но Слепой от нее ушел.
— В третьем классе, по-моему, сочинение как-то по русскому делали. Тема о войне была. Сижу, строчу. Сзади учительница подкралась и через плечо мое читает. Читала-читала, очки у нее с носа хлобысь мне на тетрадь. От удивления видно, как сейчас я понимаю. «Лапшаков», — это она мне, — «не было под Иркутском никакой войны». Я плачу, помню, и говорю ей: «Была, точно вам говорю, была, у меня там брат погиб». Училка, соображая, потерла так пальцами виски седые и спрашивает: «Какой еще такой брат?» «Младший» — говорю…
Балдели все, братьев у “Слепого” не было, ни младших, ни старших.
Кунников глянул на часы и сказал Эдьке, сидевшему ближе к телику.
— Врубай, Олега сейчас должны казать.
Смотрели молча, да и смотреть, в общем-то, оказалось почти нечего. Все, что Святой хотел услышать в этой передаче, телевизионщики вырезали. Оставили дежурные вопросы и такие же ответы.
— Что теперь будет, Олег?
— Не знаю. Назад, наверное, вернусь, к звездам. К «Большой Медведице».
Тогда журналистка промолчала, а сейчас с экрана телевизора сказала:
— Нет, Олег, не примут тебя звезды.
У одиночной камеры столыпинского вагона, затянутой металлической шторой с глазком на уровне человеческой головы, нерешительно топтался конопатый коротконогий солдатик. Очень уж хотелось ему дыбануть через глазок на арестанта с пожизненным сроком заключения, но страшилось. «Вдруг в глаз ткнет», — наконец определился краснопогонник и стараясь не топать, ушагал вдоль других так называемых купе, где, несмотря на поздний час, бодрствовали зеки.
Не спалось и Святому. Уткнувшись лицом в пахнущий хозяйственным мылом сидор, он вспоминал и думал. «Высшая мера наказания — расстрел. Приговор окончательный, обжалованию не подлежит», — это ему. Эдьке дали пятнадцать. Ветерку — вышку, но с правом жаловаться и тот, оттягивая прыжок в могилу, сидел в камере смертников и пописывал кассации в Верховный суд. Кот” отхватил пятнашку, Рыжий — столько же.
Вся жизнь Святого была замешана на личных симпатиях и антипатиях. Ельцин ему не нравился и поэтому помилования у него Олег просить не стал. Запретил он это делать и своему адвокату, который кричал в суде, что если смерть считать наказанием, то выходит, что вся наша жизнь — преступление, ведь рано или поздно все равно все умрем. Но кто-то Святому жизнь оставил. Спас или оставил, кто и для чего? «А может и правильно все это. Пуля в голову для меня слишком легкое путешествие на тот свет. Умереть легче, чем жить, — так кажется, говорит Ушатов. Культурного жалко, накатил ему Азаров от души. Где Эдька, что делает? Слава богу, живым по суду сорвался. В тридцать девять на воле будет».
