— Пионерских хозяйств не бывает, девочка. В хозяйства не играют. В хозяйствах хозяйничают.
— Мы не играем, — просвещала Лялька толстого, — мы хозяйничаем.
— Хозяева, — встрял Илья Борисович, — лося заманили, в западне держат.
— Лося нельзя. Не по закону, — сказал толстый.
— А убивать по закону? — крикнула Лялька.
— Что такое? — спросил толстый.
— Мы выпустим, а вы убьете. Это по закону?
— По закону. Видишь, лицензия, — сказал толстый и протянул Ляльке алую книжечку. — На отстрел одного лося.
— На убой, — сказала Лялька.
— Пусть так, — сказал толстый. — На убой.
— Глагол прошедшего времени, — сказала Лялька.
— Какой глагол? — опешил толстый.
— Убивать, — сказала Лялька.
— Кому что нравится, — сказал толстый, — по закону.
— Плохой закон, — плюнула Лялька.
— Что? — толстый закипел, как самовар. — Как ты смеешь? Чему вас только в школе учат?
И для острастки, в шутку конечно, навел на Ляльку ружье.
Ни один мускул не дрогнул на лице «железной девчонки», она, конечно, понимала, что толстый не выстрелит, но тот, в кого хоть раз, пусть в шутку, целились из заряженного ружья, знает, что это такое: душа в пятки уходит. А у Ляльки не ушла, осталась на месте, и Лялька гневно и вызывающе, зрачок в зрачок, смотрела в дуло ружья.
Грянул выстрел…
Потом, когда все успокоились и во всем разобрались, поняли, почему ружье выстрелило. Но в ту минуту, когда это произошло, каждый повел себя так, как ему скомандовали страх и долг: толстый бросил ружье и пустился наутек, не разбирая дороги, Илья Борисович растянулся на земле и замер, втянув голову в плечи, Долгий, подоспевший на выстрел, бросился к Ляльке, а Лялька… Лялька стояла живая и невредимая и смотрела на всех смеющимися глазами.
Она-то все знала, видела, как из-за спины толстого выскочил Женька Орлов, виновник сегодняшнего переполоха (это он ни свет ни заря поднял зону по тревоге) и головой наподдал нацеленное в нее ружье.
Заулыбался, выслушав Ляльку, Долгий, заулыбались, узнав у Долгого, в чем дело, набежавшие на выстрел ребята, заулыбался польщенный всеобщим вниманием Орлов-младший. И только Орлову-старшему было не до улыбок: так опозорить себя перед гостем! Он полежал, полежал, встал, постоял, глядя на ребят, и пошел, не поймав на себе ни одного любопытного взгляда. Даже сын и тот на него не посмотрел. Не отец, а пустое место, ноль, невидимка.
— Папа!
Орлов-старший вздрогнул и остановился, узнав голос Орлова-младшего. Обернулся и увидел Женьку.
— Ну?
— Папа, ты не сердись, ладно? А ружье вот, передай тому, толстому. И скажи, пусть не приезжает больше. Скажешь, да?
Орлов-старший отвернулся. В глазах у него защипало.
В середине июня в Зарецке, купаясь в Снежке, утонул иностранный турист. А так как все чрезвычайные происшествия в городе непременно случались на глазах Мишки-толстого, то и этому случаю он был законным свидетелем.
День, а то и два зона пионерского действия «Восток-1» жила Мишкиными воспоминаниями о трагическом событии.
— Он — во! — Мишка-толстый вытягивался и, касаясь рукой макушки, показывал, какой длины был утонувший. — Нос, как у ястреба, колесом. Уши, как у волка, торчком. А одного уха… — Мишка-толстый для эффекта понижал голос, — одного уха… совсем нет!..
Он знал, на что бил. Слушатели ахали. Отсутствие уха поражало их больше, чем гибель того, кто когда-то владел им.
Нарисовав словесный портрет утопленника, Мишка-толстый переходил к описанию самого факта утопления, из которого явствовало, что, не запутайся он в штанах при раздевании, этого факта могло и не быть.
Но тут слушатели насмешливо переглядывались и расходились. В Мишкино искусство спасать утопающих верилось плохо, хотя он и плавал не хуже других. Все знали, Мишку-толстого на воде «жир держит». Опровергнуть это и доказать, что не жир, а мускулы, Мишке-толстому не удавалось даже на кулаках.
…И только один слушатель — застенчивый, белобрысый Леша Помазанцев, внук уличного старожила дедушки Помазанцева, — не изменял Мишке-толстому, Ходил за ним по пятам и жадно внимал Мишкиному рассказу об одноухом утопленнике. Дело в том, что этого одноухого он знал. Кажется, знал. Вот это «кажется» и заставляло Лешу мозолить глаза Мишке-толстому, а Лешино сердце тревожно замирать всякий раз, когда речь заходила о потерянном ухе.
У того, Лешиного знакомого, на месте уха был черный пластырь. И если это он утонул, откуда было Мишке-толстому знать, что под пластырем? Сам-то он знал это от дедушки Помазанцева.
И вот раз, когда Мишка-толстый дошел до уха, Леша, перебив рассказчика, заметил:
— Откуда знаешь, что одноухий? У него на ухе пластырь был…
Мишка-толстый странно переменился и подозрительно посмотрел на Лешу:
— А, и ты там был?..
— Ну, был, — уклончиво ответил Леша.
— Тогда чего спрашиваешь? Пластырь отклеился, когда откачивали. Был, а не видел.
Но Леша уже не слушал Мишку-толстого. Он со всех ног бежал домой, к дедушке, чтобы сообщить тому важную новость.
Лешу просто распирало от нетерпения поскорей поделиться ею с дедушкой — у него на это были свои основания, и он бежал, бежал, бежал…
