Люда осторожно слезла на мостовую. Шофёр высунулся, отряхнул ей шубку, поправил шарф.
— Откуда сама-то? Давай подвезу? — спросил он.
— Я из дома, — тихо ответила Люда. — Такой, где магазин. Там яблоки в ящичках и ещё капуста.
— А-а… Где база! Садись в кабинку, подкину. За углом это.
— А вам тоже за углом? — повеселев, спросила Люда.
— Мне-то? Нет, мне сперва за товаром на склад, потом обратно на базу, — шофёр махнул рукой. — А тебя уж, так и быть, подкину.
Люда сунула яблоко в карман, забралась на подножку. Уселась на сиденье. Сиденье было блестящее, кожаное и пахло, как новые папины ботинки.
Машина свернула в переулок, покачиваясь, проплыла мимо каких-то больших окон и остановилась у ворот.
— Приехали, — сказал шофёр. — Вон она, база, и дом твой. Ваш дом?
— Н-наш.
Люда покосилась на ворота, поёрзала на сиденье. Погладила пальцем гладкий круглый руль. Вылезать очень не хотелось.
— Знаете чего? — сказала она. — А можно я тоже с вами сперва на склад? Покататься?
— Го-го-го! — захохотал шофёр. — Если мать дозволяет, почему не можно?
— Моя мама всегда позволяет. — Люда вздохнула и зажмурилась. — Сперва покататься, а потом домой. Да?
— Беги-ка у своих спросись. Я обожду.
— А их нету. И Гандзя ушла, сестричка моя. Все ушли.
— Ну ладно, прокачу, коли, говоришь, не заругают. Мы быстро — до склада и обратно.
Люда поплотнее прижала Орешка, поболтала ногами и повторила:
— Мы быстро. Они не заругают, нет. Я сколько раз каталась.
Глеб и Гандзя между тем просто потеряли голову.
Они обшарили все дворы; заглядывали за помойки, спускались в котельные. Сбегали к своему дворнику. Но он был важный и сердитый и только буркнул:
— Знать ничего не знаю, не видал.
Наконец попавшийся навстречу соседский Толька Воробьёв, сбивая с лыж снег, ехидно сказал:
— А я знаю, кого вы ищете. Ту девчонку с собакой? Она на улицу пошла. — И он махнул палкой на ворота.
Глеб и Гандзя долго бегали по тротуарам и мостовой, заворачивали в магазины, кричали и звали на разные голоса. Вспотевшие и измученные, они вернулись домой — на двери попрежнему висела записка.
Тогда они сели и стали думать. Гандзя, правда, думать уже не могла. Слёзы капали у неё из глаз прямо на ступеньки, забирались за воротник. Она закрыла лицо руками, но слёзы выползали между пальцами, сыпались в рукава.
— Слышишь, не плачь. Ты, пожалуйста, не плачь, — растерянно говорил Глеб. — Мы её найдём обязательно. Мы милиционера спросим, пожалуйста…
Но Гандзя всхлипывала так, что даже шубка у неё на плечах топорщилась.
— Мы знаешь что сделаем? — шептал Глеб, подбирая губы, чтобы самому не зареветь. — Мы сейчас по всей Москве звонить будем. Мы прямо самому…
Но Гандзя, не удержавшись, проплакала во весь голос:
— Лю-у-удка!..
В ответ внизу хлопнула парадная дверь. Кто-то быстро, стуча каблуками, поднимался по лестнице. Это была Ольга Ивановна.
Она очень торопилась — до начала занятий в институте оставалось полтора часа.
— В чём дело, что случилось? — ахнула она, увидев Глеба и Гандзю.
— Людки… нету!.. — в один голос ответили они, не вставая со ступенек.
— Как нету?
Ольга Ивановна побледнела, сдёрнула с ящика записку, открыла дверь, вбежала в переднюю и крикнула:
— Сию же минуту прекратить рёв и объяснить толком!
Глеб и Гандзя вошли тоже и, перебивая друг друга, объяснили.
Ольга Ивановна побледнела ещё больше, подумала и сказала:
— Значит, это была она! Батюшки мои, что же теперь делать?
Она вытерла Гандзе заплаканное лицо, поправила свою шапочку и продолжала:
— Глеб, сейчас же позвони ко мне в институт и скажи, что я, возможно, не приду на лекции. Гандзя, разденься, умой лицо, и с Глебом ждите меня. Ждите, делайте имеете уроки, и никуда не сметь уходить, поняли? Я пойду поищу сама и заявлю в милицию… Ай-ай-ай, значит это всё-таки была она!
Машина ехала очень быстро.
За стёклами кабинки прыгали огромные, наверно двадцатиэтажные, дома. Неожиданно рядом вдруг вырастал тоже грузовик или низкая блестящая легковая машина. Потом прямо в воздухе вспыхивал красный глазок, и Люда с Орешком так усердно начинали вертеть головой, что у обоих болела шея.
Улицы были прямые и широкие или вдруг расплывались, и на них, обгоняя друг друга, выбегали новые машины. Тогда шофёр говорил: «Самотёка», или: «Колхозная».
Потом свернули в переулок. Колёса запрыгали сильней — снег с мостовой был собран в кучи, — и из-за угла вылез высокий, очень знакомый дом. Люда вспомнила: вокзал.
Здесь подождали немножко. Орешек даже соскучился и лизнул Люду в нос.
Вокзалов было несколько: от одного к другому перекатывались трамваи, цепочками бежали люди. Над головой по мосту прогромыхал закутанный паром поезд.
А потом тронулись дальше, обогнули вокзал и остановились около железнодорожных путей, у каких-то длинных и узких домов.
— Стоп! — сказал шофёр. — Вот он, склад.
Он вылез. Люда с Орешком вылезла тоже. Шофёр крикнул:
— Тут меня обождите маленько! — и ушёл.
Люда села на подножку, вытащила нагревшееся яблоко и стала есть. Орешек прошёлся у грузовика, увидел воробьёв и от страха попятился.
