В доме с каждым днем становилось все невыносимей, нестерпимей. Единственным местом, где мы могли проводить свободное время, был уже известный вам двор и полоска вдоль стены. Хотя она была частью территории дома, для нас она была частью стены. На этом клочке собирались почти все. Группки детей у стены казались брошенным старым хламом. Для папочки это место было настоящими охотничьими угодьями. Будь я проклят, местом охоты на дичь; в этом месте всегда пахло жареным (как он сам обычно выражался). Здесь шла самая бойкая торговля, заключались договоры, выносились судебные решения, разрабатывался план минирования стены. Здесь задумывалось все, что потом проводилось в жизнь. Страшно развилась контрабанда, торговали чем только можно, от пуговицы до иголки. В последнее время самым ходовым товаром стала «Богородица». Это была книжка с картинками, никто так и не смог объяснить, как она оказалась в доме, книжка с картинками, на которых была изображена очень привлекательная женщина в разных позах. Будь я проклят, это был секс, глаза на лоб лезли. Надо было только одним глазком на нее посмотреть и быстро-быстро сунуть руки в карманы. Посмотришь на эту картинку, и даже у нас, мышек, поднимались хвостики. Будь я проклят, сладко было смотреть на этот секс. Очень было здорово, соблазнительно рассматривать обнаженную полную женскую грудь. Это был настоящий секс, честное комсомольское. Клянусь, и сегодня у некоторых руки чешутся. Чего только не предпринимал папочка, чтобы наложить свою лапу на книжку, на какие только уловки не пускался, почти всю торговлю нам загубил, но заполучить секс так и не сумел. Истерзался и он, и все начальство, всем хотелось добраться до секса. Но «Богородицу» мы хранили как зеницу ока. В этом все были едины, берегли секс как самое важное. Сколько раз папочка пытался застать нас врасплох, сколько раз подстерегал нас, но все попусту. Как только папочка появлялся, дети еще теснее сплетались в черный клубок, и секс был спасен. Как сквозь землю проваливался. Потом клубок мигом разматывался, и все по одному, каждый сам по себе, расходились во все стороны. Чаще всего дети прилеплялись к стене и начинали тереться об нее плечами, как чесоточные. Будь я проклят, кто знает, что было тогда в головах, уткнувшихся в стену. Но уж не дом, клянусь.
После того, как нас с Кейтеном разделили, я почти всегда был один. Думаю, и он чувствовал себя одиноким. Теперь мне не хотелось быть ни птицей, ни великаном, ни бабочкой (хотя мне больше всего в жизни нравится, как летают бабочки), я мечтал о совершенно несбыточном. Я мечтал о маленьком, будь я проклят, совсем маленьком отверстии в стене, чтобы одним глазком можно было видеть воду, слышать ее добрый голос. Я так безудержно верил в силу Большой воды, верил, что однажды она нахлынет, ударит, снесет стену и скажет ей: — Хватит, слишком долго ты держала их в заточении! — Скажет так, и потом сотрет стену с лица земли, заберет в свои добрые светлые объятия. Будь я проклят, все станет водой. По многу раз на день я обходил стену в поисках бреши, откуда было бы видно Большую воду. Все это долгое время, проведенное в доме, я не хотел думать ни о чем другом, мне не было нужно ничего другого, все указания исполнял я без души, без настоящего интереса. Все мои мысли были только об одном, и я опять, в который раз, как пришибленный, плелся вдоль стены. Я искал щелку в стене, хоть и знал, что это сплошной бетон, прочная стена, для того и построенная. И когда Кейтен взял меня за руку и молча повел на чердак, я решил, что это просто видение, болезнь, сон. Хотя нас разделили, он видел мой сон, знал, куда летит мое сердце, чего ищет за стеной. Будь я проклят, он видел.
— Не трясись, — прошептал он, — если забоишься, они нас поймают. Стисни зубы, не клацай так.
— Я не боюсь, — ответил я, — это от холода, я замерз.
— Ну, Лем, ну, друг, — сказал Кейтен с изумлением, не сумев подавить смех, который тут же на него напал. Он покатывался со смеху, забыв о наказании, и, зажав себе рот обеими руками, проговорил: — Ну, Лем, будь я проклят, другого такого шутника в целом мире нет! Знаешь, бедняга, что сейчас на дворе, знаешь, что давно уже лето, август, лучший месяц в году? И он еще сильнее залился смехом, как горный родник, громко, безостановочно.
— Перестань, — взмолился я, укоряя сам себя за страх, терзавший меня.
— Не могу, — сказал он, смеясь, — ты такой трус, Лем, да и хотел бы — сейчас не могу, друг. Я должен высмеяться, а то помру. Ох, давно такого не слышал, и он опять расхохотался. — Холодно ему, а!? Ну, Лем, ты даешь!
— Ты знаешь, где мы, — напомнил я, — знаешь, что нам будет, если поймают?
