Большая Засада полностью

— В этом мире ничто не дается бесплатно, за все надо платить. Бывает, что и жизнью — я такое видала. Если ты забеременела, потому что так хотела, никто не может вмешиваться и осуждать. Только потом не жалуйся, терпи молча.

— Жаловаться? На что? Скажите, на что? Вы что, не видите — я же с ума сошла от счастья!

Гордое сердце веселится без удержу, ветер в голове свищет.

— Эх ты, ветер у тебя в голове, тебе же надо подготовиться к родам. Даже дикие звери к такому готовятся.

— Я хотела подождать и ближе к делу с вами договориться.

— Лучше прямо сейчас разом все обсудить. Где рожать будешь? В Такараше? В Итабуне?

— Да здесь и буду.

— Здесь? Ты что, совсем умом тронулась? Здесь даже повитухи нет, чтобы принять роды.

Бернарда снова улыбнулась:

— Как нет? А вы?

— Я? — Слова застали Короку врасплох, она удивилась, испугалась, вздрогнула: — Я много чего в жизни делала, ты даже представить себе не можешь, даже за больными оспой ухаживала. Но роды никогда не принимала.

— Ну так приготовьтесь принять мои.

Старуха замолчала. Она видела роды много раз — случалось, даже помогала повитухе, когда наступало время чуда, принося таз, воду, тряпицы. Повитухи — они как королевы: все знают, все понимают, ходят павами, зря руками не машут, говорят веско. В селениях их почитают, в их руках высшая власть. Она снова заговорила сдавленным, неожиданно хриплым, утробным голосом:

— Ты действительно хочешь, чтобы я приняла твоего ребенка? Ты думаешь, я могу принять роды? — Она отложила в сторону нитку с иголкой и тряпки, которые нужно было починить.

— Вы, если захотите, можете сделать все, что угодно.

— Принять роды, помочь ребенку родиться, ах боже праведный! — Корока посмотрела на свои худые костлявые руки. — А может, и так!

— После того как я рожу, мы породнимся.

— Мы уже породнились, еще со времен Сан-Жуау, ты не помнишь? Мы породнились в радости, а теперь породнимся на жизнь и на смерть.

Она покачала головой, окончательно обрекая себя:

— А ведь я хотела убить это создание, прежде чем оно родится. Вот дура старая!

Они обе тихонько рассмеялись, две проститутки, которые в начале лета грелись на солнце на пороге деревянного дома в селении под названием Большая Засада. Этот свободный, легкий смех старухи и девочки был подобен ветерку; шевелившему кроны деревьев, морщившему поверхность воды. Это был смех чистого счастья.

— Это может быть только здесь, — произнес Амброзиу, остановившись.

На обоих берегах реки простиралась равнина, окруженная обрывистыми холмами. Левый берег, совершенно необитаемый, был покрыт низким кустарником и густой ползучей растительностью. На правом берегу виднелись вдалеке хижины, разбросанные как бог на душу положит, а поближе — домишки, выстроившиеся вдоль дороги. Выделялись считанные дома с черепичной крышей, из дерева и из соломы, и большой амбар, стоявший в чистом поле.

— Правду тот человек сказал — красиво, — прошептал старик.

— Капитан, — поправила его старая Ванже. — Он сказал, что капитан. Капитан Натариу.

Старик Амброзиу, старуха Эванжелина, которую все называют Ванже. Морщинистые, высохшие, седые: ему было слегка за пятьдесят, а ей и того меньше. Два старых пахаря, изгнанных со своей земли, они искали несколько саженей, чтобы сеять и жать для себя и на себя. Они вглядывались в возвышавшийся перед ними девственный лес, могучий, древний. Ничейная земля — нужно только прийти и взять. А может, это снова обман, подлое притворство? Но почему этот человек, капитан, должен был лгать? Ужас остался там, далеко, в Сержипи. Что было — то прошло.

Динора с ребенком на руках держалась поближе к Ванже. Она обернулась и улыбнулась мужу, Жуау Жозе, которого называли Жаузе. Странствование окончено, они наконец-то смогут положить на землю свои скудные пожитки, поставить дом. Она думала, что никогда больше они не обретут покой, не найдут землю, которую можно засеять, где можно разводить кур и свиней. Растить сына, забеременеть снова. Она боялась, что ребенок умрет в дороге, у нее на руках: он был хилый и только стонал потихоньку — у него не было сил, чтобы плакать.

Муж сделал шаг вперед и встал между женой и матерью. Он ответил на улыбку подруги, легонько коснувшись пальцами ее усталого лица. Он, Жуау Жозе, разучился улыбаться. До того, что произошло в Мароиме, — это было вчера или много лет назад? — Динора заполняла дом песнями, ее лицо было красивым, глаза живыми, она была радостной, звонкой как колокольчик. Ночью, в объятиях друг друга, они вместе смеялись и вздыхали.

Грубые пальцы, мозолистая грязная рука. Неожиданная ласка коснулась не только лица Диноры. Робкая улыбка на пересохших губах стала шире. Целебный бальзам пролился на раны — явные и тайные, снаружи и внутри. Кончики пальцев коснулись всех фибр ее души — чудесное средство, ненасытный огонь. Динора почувствовала, как возрождается, вновь становится женщиной для труда и любви.

Красота окрестностей не заслоняла бедности местечка. Жаузе угрюмо пожаловался:

— Я-то думал, это деревня, а тут просто придорожное селение. Едва-едва зародилось.