Спорить Алексеев не стал: к чему? Теперь он и сам видел, что пилот тяжело ранен – на плотной летной куртке крови заметно не было, а вот брюки под ней уже подозрительно потемнели. Незаметно коснувшись пальцами края сиденья, Степан ощутил знакомую вязкую
– А мы где вообще? Часом, к фрицам не залетим?
– В том-то и дело, что понятия не имею, – буркнул тот, коснувшись какого-то рычага, видимо, изменяющего режим работы двигателя – в кабине стало немного тише. – Хвостовое сильно побило, курс изменить не могу. Можем и залететь, тут всего расстояния пару десятков километров.
– На карте покажешь?
Пилот невесело хмыкнул, судорожно облизнув окровавленные губы – насколько мог судить старлей, говорить ему становилось все тяжелее и тяжелее:
– А смысл? Когда «мессер» навалился, я сразу в сторону ушел, надеялся гаду прицел сбить. Да где там, это ж тебе не истребитель. Сейчас только по прямой лететь могу, поскольку рулей, считай, и не осталось. А вот куда именно лететь? Нечего мне ответить, ориентиров знакомых не наблюдаю. Хорошо, ежели хоть сесть сумею, да и в том не уверен. Ты лучше вот чего сделай, коль мертвяков не боишься: вытяни Ваську из кресла, а сам на его место лезь. Поможешь штурвал держать, левая рука почти не слушается. Педали пока не трогай, просто делай что скажу, добро?
– Угу, – сдавленно пробормотал Степан, с трудом выволакивая тело погибшего из кресла и стараясь не глядеть на то, что осталось от его головы. Кое-как справился, основательно перемазавшись в чужой крови. Впихнув труп в каморку бортрадиста (больше оказалось просто некуда, уж больно места мало – не в десантный же отсек тащить?), морпех уселся в пилотское кресло, неуверенно взявшись за упруго подрагивающий штурвал. В лицо, выбивая слезы, били тугие струйки ледяного воздуха – пулеметная очередь прошлась по остеклению как раз на уровне головы. Сидящему слева от него летчику было попроще: и стекла с его стороны уцелели, и защитные очки имеются.
– Ты, часом, самолетом управлять не умеешь?
– Шутишь? Я и в кабине-то впервые в жизни. Так что нет, извини.
– Жаль. Ладно, тогда просто помогай, вдвоем, глядишь, и справимся. Если площадку отыщем.
Несколько минут ничего не происходило. Самолет худо-бедно пер вперед на единственном уцелевшем движке, лицо и сжимавшие штурвал пальцы – захватить с собой перчатки старлей не догадался – понемногу немели от холода, пилот молчал, плотно сжав окровавленные синюшные губы. Затем за спиной раздался едва слышимый в гуле мотора лязг открываемой дверцы, и в кабину заглянул один из двоих летевших вместе с ними осназовцев:
– Тарщ старший лейтенант, что тут у вас?
– Летим, как видишь, – не оборачиваясь, ответил Степан. – Как в той песне поется, на честном слове и одном крыле, блин. Товарищ капитан как, пришел в себя?
– Нормально с ним все, просто головой об борт приложился. Послал, вот, разузнать, куда это вы запропастились.
– Выяснил? Тогда слушай сюда, Леша, – живо топай обратно да держитесь покрепче, посадка будет жесткой. Только автоматы при себе не держите – я в хвосте чехлы от моторов видел, в них оружие замотайте, и мое тоже. Перед тем как земли коснемся, сгруппируйтесь и в сиденья изо всех сил вцепитесь. Если не удержитесь и начнет по салону мотать, точно костей не соберете. И за товарищем капитаном присмотри. Понял? Все, выполняй.
– А вы?
– А я товарищу пилоту помогу, ранен он.
Обежав кабину быстрым взглядом, осназовец молча кивнул, решив больше никаких вопросов не задавать – все было понятно и так. Снова лязгнула, закрываясь, дверь.
– Тебя как звать-то, старлей? – неожиданно подал голос летчик.
– Степаном, а тебя?
– А меня Анатолием. Вот что, Степа, как приземлимся, ты документы мои забери, они в нагрудном кармане. И планшет с картой тоже, пригодится. Там еще письма, на них обратный адрес есть. Как будет возможность, отпишешь моим, где и как погиб. Из машины меня не тащите, внутри оставьте, с ребятами. Кстати, их документы тоже возьми, не забудь.
– Толик, ты чего это? Нормально же все будет… – Осознав, насколько неискренне прозвучала фраза, Алексеев смутился, замолчав.
– Вот и правильно делаешь, что молчишь. После посадки сразу уходите. Только гранату мне, если к тому времени еще не помру, оставь. – Пилот замолчал, тяжело дыша, несколько длинных фраз дались ему нелегко. Покрытое бисеринками пота лицо еще больше побледнело, осунулось.
– А гранату-то зачем? – искренне не понял старший лейтенант.
– Да потому, Степа, что мы уже в немецком тылу, разглядел я тут один ориентирчик. Где-то северо-восточнее Новороссийска, приблизительно километров в десяти-пятнадцати от линии фронта, точнее не скажу. Карта в планшетке, полетный маршрут на ней отмечен, как к местности привяжешься, так и сориентируешься.
Помолчав, собираясь с силами, еще пару минут, Анатолий снова заговорил – медленно, словно бы обдумывая каждое следующее слово – на самом деле морпех понимал, что ему просто все труднее и труднее разговаривать:
– Слушай, а что ты там за песню имел в виду? Ну, когда товарищ твой пришел?
