— Вчерашнего, поди, ничего не помнишь? — небрежно спросил Самоваров.
— Почему? — с достоинством сказала Валька. — Я голову сохраняю.
— А зачем тогда дом спалить обещалась? Бегала тут, орала, стаканами кидалась?..
— Ну зачем вы вспоминаете? Дурь, конечно. Но ведь ходишь, ходишь, скрываешь, скрываешь, а выпьешь — как-то все выплеснется. И легче. Хотя я даже пьяная лишнего не больно-то скажу.
— Так говоришь, все помнишь?
— Помню.
— Угу. Тогда объясни мне, куда ты отсюда направилась?
— А вам зачем?
— Валя, соображай: Игоря-то Сергеевича убили, причем явно кто-то свой, из тех, кто ночевал в доме. Тут очень важно знать, кто где вчера был и что делал. Ясно?
— Ясно. Вы как бы из милиции, вам все-все расскажу.
— Так куда ты отсюда пошла? В мастерскую?
— Не… Сначала по лестнице… Вы же видели. Потом вернулась.
— Зачем?
— Ну… Неудобно… вы из милиции, конечно… всю правду надо… Все надо говорить?
— Конечно, Валя, это в твоих интересах, — прибавил Самоваров расхожую милицейскую фразу.
— Ой, да неудобно… По-маленькому захотелось. И тошнило к тому ж, — Валька все-таки покраснела.
— Ну и…
— Вернулась я. К тому вон кусту сбегала. Темно, дождь, к туалету далеко, а в ведро неловко как-то, Егор тут терся все время. Потом вернулась водички попить…
— Егор все еще здесь был?
— Нет, ушел уже. Или здесь?.. Ушел… Да…
— Не тяни!
— Сами сбиваете! Я тут посидела. Моторошно было. Тошнило. Водичку пила. Чувствую, поздно уже, а я то сюда, то под навес на холодок выйду. Когда тошнит, разве заснешь? Маялась, маялась, а потом два пальца в глотку и — в ведро. Чего морщитесь? Меня папка так учил — сразу хмель выходит.
— У тебя до сих пор вон не вышел!
— Так значит, набралась сильно. Не путайте меня! Значит, полегчало мне. Ведро выплеснула, умылась — и к себе.
— Никто тебя не видел, не слышал?
— Кто ж услышит? Кто б мог, тот не слушал…
— Не понял?
— А-а! — Валька злорадно осклабилась. — Я-то еще под кустом сидела… Уже сходила… Или нет? Не сходила еще, но сидела… Да не дергайтесь вы, дайте вспомнить! Нет, не сходила еще… Спина уж вся мокрая была… Мокрый куст-то, и дождь лупит.
— Да брось ты эту ерунду!
— Как брось? В милиции все точно надо.
— Какая же это точность: успела ты помочиться или не успела. Ты дело говори!
— Не скажите! Так вспоминать легче. Ну вот, я сходила… Нет, под кустом еще сижу…
— Валентина!
— Ну вас! Не мешайте! Сижу… Вижу в двери (дверь-то я открытую оставила, а то бы боялась) — парочка шмыгнула. Кто, вы думаете? Инна наша и дяденька из банка, который очкастый, в исподнем.
— Ты как разглядела? Темновато там.
— Не так уж и темно, чтобы балахон с кистями не узнать: блестит, весь в бусах. Да и он вырядился — не спутаешь. А голоса? Что я вам, дурочка? — обиделась Валька.
— Ладно, ладно, — успокоил ее Самоваров. — И куда они пошли?
— А в чуланчик. Знаете?
— Знаю.
— Я спать хотела. А тут думаю, нет, постою на сквознячке, вдруг опять затошнит. Стою тихонько, а они в чуланчике заперлись и фонарик там зажгли.
— И долго они разговаривали?
— Разговаривали они, как же! Вы ведь, Николай Алексеевич, знаете, какую она тут из себя персону ломает! Какую любовь изображает к Игорь Сергеичу! А как увидела того козла в ползунках, так сразу его в чулан потянула. Что интересно, все на этого животатого падают. И покатаевская в шляпе — тоже. Что значит — богатый. Но той-то, в шляпе, не обломилось, а Инка сразу в койку.
— Ты что, видела?
— Тут и видеть не надо. Вы сами на той раскладушке спали. Скрипит, как черт немазаный, утиль ведь ржавый! А эти скрипели — я думала, побудят всех в доме.
— И долго они там были? — Валькина информация Самоварова ошарашила, и он с трудом сохранял на лице служебную непроницаемую мину.
— А я знаю? Мне так спать захотелось…
— И ты пошла к себе?
— Нет, я еще на двор наведалась, по-маленькому снова… Воду-то пила! Сижу… Ага! Вот тут меня как раз видели.
— Кто?
— Девка покатаевская, у которой губы, как говядина.
— Каким же образом?
— Тоже под куст ходила, не знаю уж, по-маленькому или по-большому. Она уж сидела, тут я выхожу.
— Потом?
— Потом я к себе пошла. Спала, пока вы не зашумели. Чего чай-то не пьете, остыл, поди.
— Не остыл. Кружка еще горячая.
Кружка в самом деле жгла пальцы, но и без того было не до чаю. Самоваров то прикидывал, могла ли изящная любящая Инна прирезать гениального Кузнецова, то чудилась ему Валька — вчерашняя, пьяная, злая. Шла ведь добиваться справедливости! А по пьяной лавочке да под горячую руку… Конечно, рассказывает складно, да и вся эта физиология — ведро, два пальца, мокрый куст — очень даже убедительна. К тому же Валька видела, как Инна уединялась с Семеновым (но зачем? вернее, ясно зачем, но что в банкире могло ее прельстить? не деньги же, в самом-то деле?) Ничего пока не было ясно. А уединение в чулане — не алиби, увы, не алиби. Можно восстать с ложа любви и пойти пырнуть ножиком. Не до утра ведь они раскладушкой скрипели. С тем же успехом можно зарезать кого угодно и между двумя походами по-маленькому…
