Дорогой друг
Посылаю тебе нашу повесть… Увы — мне не удалось написать даже пятой доли ее… Боюсь, что и не удастся написать.
Я чувствую себя худо… Вдалеке от Москвы и друзей я лежу больной — меня уже третий месяц мучит тропическая лихорадка… Я уже не встаю с постели целый месяц…
И доктора уже не обещают мне выздоровления…
Ну, да не важно… Я свое отработал.
Жаль только, что не успел дописать книги…
Но я думаю, что кто–нибудь из друзей возьмется дописать ее. Материал у меня готов. План тоже… Нужно только его понятно изложить. Возьмись за это, Федюша…
Ты не поверишь, мне трудно писать… Еле шевелятся пальцы. Прощай, друг… Привет всем…
Темир — Хан‑Шура.
Октябрь 1921 г.
Когда–то я и Борин работали на Урале. Вместе подпольничали там в крупном заводском районе. Работали дружно. Борин тогда был секретарем нашей организации. Ее вдохновителем. Его все работники любили, как отца и учителя. Ценили в нем товарищескую чуткость и отзывчивость.
Мы двое стояли во главе нашего подполья. Работали вместе на одном сталелитейном заводе. Жили в небольшой комнатушке заводского общежития. Правда, наша совместная жизнь не совсем отвечала правилам конспирации, но в этом глухом районе мы в маскировке не нуждались. По убеждениям управляющий заводом, да и почти вся администрация, были наши или близко стояли к нам. Среди них имелось много меньшевиков и немного эс–эров. Эти меньшевики и эс–эры частенько затевали с нами словесные битвы, но всегда без успеха. И уже тогда можно было видеть всю их гнилость. Но в те времена на Урале они хоть на словах, но казались революционерами.
Помню, как теперь, наши схватки с ними на нелегальных собраниях. Выступает кто–нибудь из них. Держит речь. Красота слога, остроумие, возвышенность, цитата сыплется за цитатой: «Маркс, Капитал, том I, 25 стр., 5‑ая строка снизу… Анти — Дюринг, 53 лист 14‑я строка сверху и т. д.».
Превосходство в тоне голоса, превосходство в фигуре и непременно на ораторе то инженерная, то какая–либо другая казенная форма. Совсем другими были наши выступления. Мы, правда, хуже знали «Капитал» и «Анти — Дюринга», плохо ораторствовали, но мы лучше их понимали жизнь, были близки рабочим массам и были на деле, а не на словах революционны. И мы всегда грубовато, но просто и понятно для присутствующих партийных рабочих, громили и побивали их фактами.
То, что говорили мы, рабочим было понятно и дорого. Они в любую минуту готовы были умереть за революцию, и рабочие в массе шли за нами.
Так протекали годы нашей уральской жизни…
Как теперь вижу завод. Он примостился в лесу у рудников между скалистых гор. В 60‑ти верстах от завода находился уездный город, а ближе ни одного человеческого жилья. Зимою в заводской лощине было холодно, ветрено и мертво. В эти метельные дни по вечерам партийные кружковые собрания являлись нашим единственным развлечением. Бывало, бежишь из квартиры, попадая из сугроба в сугроб, и на бегу думаешь, как бы это пожестче отчитать меньшевиков и эс–эров.
Всего мы жили и работали в этом районе пять долгих лет. За эти годы я прошел хорошую школу. Борин выучил меня практике революционного действия, помог мне разобраться в трудных научных книгах. Потом мы расстались.
Борин уехал работать в Питер. Я же остался на старом месте. Никогда я больше не думал увидеть Борина. Но через восемь лет мы снова встретились в Москве.
Это было в Октябрьские дни. Там я, бок о бок с Бориным, дрался с юнкерами. В ночной уличной схватке я получил пулевую рану в грудь на вылет. Целый месяц лежал в госпитале между жизнью и смертью. Но потом поправился. Борин эти месяцы жил и работал в Москве. Я часто виделся с ним. Однажды я узнал, что он спешно назначен в Н. Предчека. По счастливому совпадению через несколько дней после его отъезда меня назначили на работу в тот же город заведывать губернским народным судом.
Приехал в город, ознакомился с людьми и обстановкой. Местная партийная организация оказалась немногочисленной и довольно вялой. Из стариков в городе работало 6 человек; двоих я знал хорошо по уральской работе. Они приезжали к нам из центра с поручениями, привозили литературу. Остальных я не знал. С первых же дней для меня стало ясно, что партийный состав губернии до чрезвычайности слаб.
— Ну Петя, придется нам здесь, как видно, поработать, высунувши язык, — сказал я другу.
— Сами–то мы мало что сможем сделать, если за все будем браться, — ответил он. — Нужно расшевелить, раскачать, разбудить организацию. Надо оживить ее работу… Вот наша задача.
За эту–то задачу мы и принялись с первых же дней.
