Для американцев чемпион мира в тяжелом весе, который почти всегда являлся их соотечественником, такой же символ национальной мощи, каким был для нас Гагарин. Именно поэтому Тайсону готовы были простить и обиженных леди и побитых джентльменов. Классик американской литературы XX века Норман Мейлер назвал чемпиона мира в тяжелом весе «вторым человеком после президента». Это высказывание никогда не пытался оспорить ни один критик.
Предисловие
Нам, пожалуй, не понять, что такое чемпион мира в тяжелом весе по боксу для Америки. У нас просто нет титулов, имеющих столь большое значение. В СССР до войны так относились к летчикам, совершавшим фантастические перелеты, а в последний раз нечто похожее испытывали к Юрию Гагарину. Один, на самой вершине, настоящий герой. Мало кто из чемпионов в тяжелом весе поднялся до славы Гагарина, но те, что поднялись, остались там навсегда. В Америке по сей день любой мальчишка знает, кто такой Мохаммед Али, каждый юбилей которого превращается в национальный праздник. Если спросить наших мальчишек, кто такой Гагарин, то их ответы поразят своим разнообразием. Гагарин был для нас героем, одно существование которого доказывало наше превосходство над всем остальным миром. Ранняя смерть сделала его иконой.
Для американцев чемпион мира в тяжелом весе, который почти всегда являлся их соотечественником, такой же символ национальной мощи, каким был для нас Гагарин. Именно поэтому Тайсону готовы были простить и обиженных леди и побитых джентльменов. Классик американской литературы XX века Норман Мейлер назвал чемпиона мира в тяжелом весе «вторым человеком после президента». Это высказывание никогда не пытался оспорить ни один критик.
Как и многие другие американские традиции, повышенный пиетет к чемпиону в тяжелом весе пришел из Англии. В безразмерной империи, где «никогда не заходило солнце», подчинившей себе десятки стран, уважали силу во всех ее проявлениях, даже в самых первобытных. Боксеры считались символом мощи нации, покорившей полмира. Самым главным символом был, разумеется, чемпион Англии по боксу в тяжелом весе.
В Америке эту традицию усвоили не сразу. Поколения основателей и первопроходцев оказались слишком заняты. Им было не до бокса. Их героями стали президенты и генералы. Популярность бокса резко выросла в середине ХГХ века, и особенно во время освоения Запада после Гражданской войны 1861—65 годов, но осталась лишь развлечением. Настоящими героями здесь были те, кто лучше всех стрелял. Один из самых известных ганфайтеров1, в прошлом зубной врач, Док Холидей страдал туберкулезом и в драке не смог бы справиться с пятнадцатилетним мальчишкой. Но он умел выхватить револьвер из кобуры быстрее тех, кто имел несчастье вступить с ним в конфликт, и это, как правило, стоило им жизни. Док стал живой легендой. Еще большей легендой сделался невысокий и хлипкий Билли Кид, который не дожил до двадцати двух лет, но успел прочитать несколько романов о себе самом. Молва наделила его красотой, хотя единственная сохранившаяся фотография наводит на мысль, не был ли он дебилом. Таких «героев» было множество. Почти все они стали в то время символами национальной мощи и удали. Боксеры до поры до времени оставались на втором плане.
Их время пришло несколько позже, когда Америка уже прощалась с Диким Западом, — в 80-е годы XIX века, на цивилизованном восточном побережье, где о реальной борьбе за существование уже знали только понаслышке и появилась естественная тяга к новым символам национальной мощи. Первый чемпион мира в тяжелом весе был родом из самого европеизированного города Америки того времени — Бостона.
«Меня зовут Джон Л. Салливан, и я могу набить морду любому сукиному сыну в этом заведении!»
Эти слова, сказанные порой не вполне трезвым голосом, были знакомы обитателям всех баров Бостона. И если вначале иногда находились желающие проверить, что стояло за этим громким заявлением, то со временем они перевелись. Результаты проверки неизменно оказывались печальными для проверяющего: как бы ни был пьян Салливан, его правая рука, словно оборудованная каким-то радаром, очень скоро находила челюсть противника, после чего несчастного приводили в чувство всем баром. Обитатели питейных заведений скоро узнали — если не появлялось желающих ответить на первое грозное заявление, вслед за ним раздавалось второе: «Всем выпивка за мой счет!» Убедившись, что его власть никто не оспаривает, Джон Л. Салливан превращался в самого щедрого и благодушного короля на свете. Обычно уже его первое мордобойное заявление встречали гулом одобрения.
Впрочем, такую манеру представляться общественности придумал отнюдь не Салливан.
