Почему я старался запихнуть мою салфетку в стакан – право, не знаю. Но я действительно прилагал все усилия к тому, чтобы втиснуть ее в эти узкие пределы. Я опять поблагодарил и извинился, и Герберт опять сказал самым добродушным тоном: «Ничего, ничего, пожалуйста!» – и продолжал:
– Тут на сцене появился один человек, – они встретились не то на скачках, не то на каком-то балу, не знаю, – который стал ухаживать за мисс Хэвишем. Я его никогда не видел (это все случилось двадцать пять лет назад, когда нас с тобой еще на свете не было), но отец говорит, что он был очень видный, красавец-мужчина, все как полагается. Только вот джентльменом его бы никто не назвал, разве что по наивности или из пристрастия, – это отец всегда подчеркивает; потому что он считает так: если человек не джентльмен по своим душевным качествам, то это сказывается и во внешности, и в манерах. Отец говорит, что волокно дерева никакой лакировкой не скроешь; чем больше накладываешь лаку, тем яснее проступает волокно. Ну, так вот. Этот человек неотступно преследовал мисс Хэвишем и уверял, что предан ей до гроба. До тех пор ее чувства как будто молчали, но тут они пробудились, и она полюбила страстно. Да, да, она просто боготворила его. А он, пользуясь ее любовью, выманивал у нее большие суммы денег и, кроме того, уговорил ее откупить за огромную цену у брата его долю в пивоварне (которую отец по слабости характера завещал ему) под тем предлогом, что, когда он станет ее мужем, ему нужно будет держать в руках все дело. Твой опекун в то время еще не был поверенным мисс Хэвишем, к тому же она была так надменна и так влюблена, что не послушалась бы ничьих советов. Родственники ее были сплошь бедные, и притом ужасные интриганы, все, кроме моего отца; он тоже был беден, но никогда не подлизывался и не завидовал. Только у него и хватило мужества предостеречь ее, сказать, что она слишком потворствует этому человеку, дает ему слишком большую власть над собой. Тогда она, разгневавшись, в присутствии своего жениха отказала отцу от дома, и с тех пор он ее ни разу не видел.
Я вспомнил, как она говорила: «Мэтью придет ко мне тогда, когда я буду лежать мертвая на этом столе», и спросил Герберта, неужели его отец так озлоблен против нее.
– Он не озлоблен, – сказал Герберт, – но она в присутствии своего нареченного бросила ему обвинение, будто он рассчитывал на что-то для себя и недоволен, что его планы расстроились, так что если бы он явился к ней теперь, то даже ему самому – и даже ей – могло бы показаться, что так оно и было. Но вернемся к тому человеку, чтобы покончить с ним. Был назначен день свадьбы, сшито подвенечное платье, обдумано свадебное путешествие, приглашены гости. Долгожданный день настал, но жених не явился. Он прислал ей письмо…
–…которое она получила, когда одевалась к венцу? – перебил я. – Без двадцати девять?
Герберт кивнул:
– И на этом самом времени, минута в минуту, она потом остановила все часы в доме. О письме я знаю только одно – в нем содержалось жестокое извещение, что никакой свадьбы не будет. Мисс Хэвишем тяжело заболела, а когда поправилась, привела дом в такой вид, в каком он тебе известен, и навсегда скрылась от дневного света.
– Это все? – спросил я после некоторого молчания.
– Все, что я знаю; да и это я сам составил из разных обрывков. Отец не любит об этом вспоминать, он, даже когда мисс Хэвишем пригласила меня к себе, рассказал мне только самое необходимое. Но об одном я забыл упомянуть: есть предположение, что этот человек, которому она так опрометчиво доверилась, с самого начала был в сговоре с ее сводным братом, что они действовали заодно и делили между собой барыши.
– Странно, что он не женился на ней, – сказал я, – тогда он получил бы все ее состояние.
– Как знать, может, он уже был женат, а брат ее, может, нарочно придумал для нее такое жестокое оскорбление, – сказал Герберт. – Но это, конечно, только мои догадки.
– А что сталось с теми двумя? – спросил я, опять помолчав и подумав.
– Они докатились до еще горшего позора и преступлений – если только это возможно – и пошли ко дну.
– Но они живы?
– Не знаю.
– Ты сказал, что Эстелла не родня мисс Хэвишем, а приемыш. С каких пор?
Герберт пожал плечами.
– Сколько я помню, при мисс Хэвишем всегда была Эстелла. А больше я ничего не знаю. И теперь, Гендель, – сказал он, словно ставя точку, – между нами не осталось никаких недомолвок. Ты знаешь о мисс Хэвишем все, что я знаю.
– А ты знаешь все, что знаю я.
– Верю. И это избавит нас от всякого соперничества и недоразумений. А относительно того условия, которое тебе было поставлено – чтобы не расспрашивать и не обсуждать, кому ты обязан своей удачей, – то можешь быть спокоен, ни я, ни мои близкие не коснемся этого ни единым намеком.
Столько деликатности было вложено в эти слова, что я понял: доведись мне прожить под крышей его отца хоть двадцать лет, я ничего больше на этот счет не услышу. Но вместе с тем они прозвучали так многозначительно, что я понял и другое: Герберт, так же как и я, не сомневается, что своим счастьем я обязан мисс Хэвишем.
