А Иван ест, пьёт,
Девок в сласть е…т.
Дела нет до Руси ему
Подлецу…
Всё бы хорошо – поэму заранее одобрили в радиокомитете Федерального округа, известный киноактёр Леонид Фатальный согласился читать поэму в живом эфире, но всё упёрлось в слово «е…т», которое Иван Анатольевич наотрез отказался заменять на более литературное.
Больше всех кричал и возмущался директор радиокомпании Роштейн:
– Какого …? Как я могу пропустить в эфир эту …, я не знаю, как сказать прилично…
– Не надо прилично, – парировал Иван Анатольевич. – Надо говорить прямо : «е…т»!
– …!!! Иван Анатольевич! Это матершина… Это бл…й е…ут!
– Девки и есть бл…и. Раньше бл…ей называли девками – девка гулящая.
– Стоп. Сегодня девять часов восемь минут утра. Я вас уважаю, как известного поэта, Иван Анатольевич, но давайте не будем, – Роштейн утомленно отмахнулся, словно отгонял муху. Он полночи, после мальчишника, охаживал двух азиаток на три вида за двадцать тысяч рубликов в час, и теперь был не в состоянии говорить на тему интима вообще. К тому же больно ныли две ссадины на члене, оставленные одной из улыбчивых шалуний и, к тихой боли, примешивались грешные мысли о возможном заражении веселой болезнью. «Вот тогда будет очень весело!», – думал Роштейн.
– Всё же, я не вижу особого криминала, если крепкое народное слово прозвучит в радиоэфире, – Иван Анатольевич доверительно воззрился на усталого директора.
– Проконсультируйтесь с Фатальным, Иван Анатольевич, он сейчас в студии. Ему читать… Интересно узнать его мнение.
Это была явная отмазка, но делать было нечего, Иван Анатольевич пошёл «консультироваться».
Фатальный, в свитере, пил крепкий чай в обществе звукооператоров, выслушав вопрос, задумался…
– Нет, Иван, так прямо я не скажу в микрофон «е…т». Я могу прочесть типа «Пошёл на хрен!» Но сказать «е…т»…
– Что вы боитесь русских слов? Любую бабу спроси, что с ней мужик делает, она без обиняков скажет: «е…т», а вы слюни распустили. Мне что, написать: «И занимался любовью с девушками, не помышляя о громадном горе в поверженной стране?». Да он пьяная скотина – он пьёт, жрёт копченную свинину и е…т б…й дворовых!
Совершенно разозлённый, в половине десятого утра, Иван Анатольевич Контенко, в прошлом лауреат госпремий и обладатель литературных грамот, выехал на такси домой – в пригородный дачный посёлок Огурцово, где у его сына Артёмки был элитный коттедж на три уровня. Артём Контенко был вялым молодым человеком тридцати четырёх лет.
«Голубь драный», – ругался в сердцах Контенко-старший на сына, когда перебирал коньяка, нисколько не стесняясь посторонних слушателей…
С этого, собственно, и началась злосчастная история, волею судеб, в которую, оказались, вовлечены многие люди, и большинство из них прервали, в ходе неё, свой жизненный путь, отнюдь не по своей воле (царство им небесное).
Журналист Сергей Бянко, по прозвищу Серафим, искал американского миссионера отца Боуна. Ему указали шестую школу.
Из актового зала далеко вокруг по тихим коридорам разносилось бодрое пение послушников:
– Аллилуя-я-я! Ал-ли-луя-я! Али-лу-у-я-я!
Серафим бодро вошел в зал. Тут и там шептались старшеклассники, видимо, согнанные в зал принудительно. На сцене, взявшись за руки, молодые люди, пританцовывая, тянули одно и потому: «Ал-ли-луя-я!». Рядом играл ансамбль на электроинструментах.
Серафим удивлённо огляделся – проповедовать в школах строго на строго запрещено, а тут так, в открытую. Он увидел знакомого из «Федеральной газеты» Генриха Борзова. Тот сидел в первом ряду. Заметив Сергея, он замахал рукой.
Серафим подсел на свободное кресло.
– Борзов, что за бедлам?
– Спасают молодое поколение. Видишь плакат: «Отец Боун против наркомании и гомосексуализма».
– ???
– Молодые люди, принимая наркотики, теряют волю, и их вовлекают в тяжкий грех содомии… Боун говорил убедительно.
– И где он?
– Уже ушёл. Сейчас эти допоют и конец выступлению.
На сцене началось завершающее действие – по прежнему, пританцовывая, и держась за руки, послушники, под хохот тинейджеров, задорно запели о грехе содомии:
Раз, два, три, четыре, пять!
Знает каждый кроха.
Раз, два, три, четыре, пять!
Анус – это плохо!
Фу, ужасно плохо!
Сергей невольно хрюкнул.
– Клоунада какая-то.
– Это ещё что! Ты с самим отцом пообщайся. Кстати, зачем он тебе?
– Редакционное задание. Борьба с наркотиками и развращенностью в молодежной среде.
– Это сейчас актуально.
Редактор Калашников, в окружении редакционных бездельников, стянувшихся в предвкушении развлечения в его кабинет, рассматривал документы прикомандированного к редакции стажёра из журфака. Стажер как стажер – высокий, худощавый, короткие кучеряшки волос, губищи. Но негр. Чёрный и настоящий. И это ничего – в Питере к африканцам давно привыкли, ещё со времён Петра Первого, но звали негра не совсем благозвучно.
Со вздохом сложив вчетверо направление, Калашников спросил:
– Так как тебя зовут?
– Аннус.
Редакционные бездельники стали переглядываться.
Калашников снова вздохнул.
– Аннус…Видишь ли, Аннус…
Бездельники всхохотнули, Калашников хлопнул ладонью по столу, прекращая веселье:
