Василько больше слушал, чем сам говорил. Скуластое лицо его отсвечивало бронзой, в узких глазах не было ни тревоги, ни нетерпения. Сидел, расставив ноги, прочно привалившись спиной к чисто струганным бревнам.
У Давыда ходили под тонкой кожей лица упругие желваки, глаза горели жарко, неспокойные руки сминали угол бархатной скатерти. Оно и понятно: Василько на стороне, его больше литва беспокоит, Всеволод сидит у себя прочно, его не сдвинешь, а у Давыда Чернигов под самым боком. Ни проехать по Днепру, ни проплыть…
Только к самой полуночи разошлись князья, а ни о чем толком не договорились.
Встречи этой больше всего боялся Всеволод, думал о ней неотступно. А теперь и собою и беседой остался доволен. Лишнего он не сказал, своих замыслов не выдал. Пусть себе думают-гадают князья, а ему спешить пока некуда.
Понимал он, что главное сейчас не торопить время. Пусть кормит Давыд его беспокойное войско, путь тешит себя надеждой. А то, что Рюрик воюет Романа, тоже ему на руку. И Роман попритихнет на своей Волыни, и черниговский князь одумается. Постращать на стороне иной раз куда полезнее, чем сразу лезть в драку…
Утром снова сидели князья вместе за просторным столом в гриднице, хлебали уху, пили ядреный квас. По прохладе думалось легко, за приотворенным окошком мирно моросил дождь, начавшийся еще пополуночи.
Стараясь не беспокоить князей, вошел на цыпочках Ратьшич, склонился к уху Всеволода.
— Что? — князь отложил ложку, встал из-за стола. Давыд с Васильком быстро переглянулись.
Прогибая половицы тяжелыми шагами, Всеволод вышел. В сенях на лавке, сгорбившись, сидел Одноок. При виде князя вскочил, опасливо бегая глазками, залепетал что-то, поклонился, коснувшись пальцами пола.
— Ты?! — сверкнул белками глаз Всеволод.
— Бес попутал, княже! — помертвевшими, без кровинки, губами почти неслышно прошелестел Одноок.
Князь повернулся и быстро зашагал в горницу.
— Поспешай, боярин, — подтолкнул Одноока с мрачной молчаливостью стоявший за его спиной Ратьшич. — Да винись, винись. Оправдываться не моги. Не то хуже будет.
На непривычно сгибавшихся ногах Одноок заковылял за Всеволодом. Переступив порог, с размаху бухнулся ему в ноги, заелозил на ковре:
— Княже!
— Пес алчный, — сказал Всеволод, дергая перекошенным ртом. — Брюхо ненасытное. Волк!..
— Пощади, — не подымая головы, боясь поднять, лепетал Одноок. — Сам не ведал, что творю…
— Лжешь!.. В поруб брошу, сгною!
Всеволод опустился на лавку, смотрел на боярина брезгливым взглядом.
Чуть приподнявшись, но все еще стоя на четвереньках, боярин отважился вскинуть на него мутные от страха глаза. В животе у него стало жарко и каменно. «Господи, пронеси, господи», — мысленно взмолился Одноок.
— Ну-ка, сказывай. А таить ничего не смей, — потребовал князь.
— Как на духу, княже…
— Языком не молоти.
— Да как же не молотить-то, как же не молотить, — быстро забормотал боярин.
Кузьма горячо задышал ему в затылок:
— Не егозись…
Одноок заговорил, сбиваясь и проглатывая слова:
— Иконку это в церкви… Оклад серебряной…
— В божьем-то храме, — сказал князь.
— Все истинно так, — покорно кивнул Одноок, сглатывая слюну.
— Еще?
— Еще мужичков потряс… Так… Маленько…
— Ну?
— Рухлядь всякую…
— А еще, княже, схитрил Одноок, — вставил Ратьшич. — Людишек бы его поглядел. Кого в дружину взял — срамота!
— Напраслина это, Кузьма, — смешался Одноок. В животе его забурчало, к горлу подкатила тошнота.
— Напраслина? — усмехнулся Кузьма. — Не играй с огнем, боярин. Тот к добру не управит, кто лукавит в делах.
— Куды шел ты? — спросил князь, перебегая глазами от Кузьмы к Однооку и снова к Кузьме. — Аль на поганых собрался?.. Смоленский мужик — тот же наш, русский. А ты бесчинствуешь, как в половецком стане. Что скажет Давыд? Каково пойдут с нами смоляне ко Чернигову?
Случись у себя такое, ни за что не спустил бы Однооку князь. Но здесь разговор был иной:
— Чтобы все вернул, до маковой росиночки.
— Все верну, княже.
Беседовать и дальше с боярином у Всеволода не было охоты.
Ратьшич тронул Одноока за плечо:
— Вставай. Не видишь разве — простил тебя князь.
— Простил ли? — с надеждой встрепенулся боярин.
Всеволод тяжело молчал.
— Простил, простил уж, — подтвердил Кузьма. Всеволод кивнул:
— Да не срами воинства нашего. А то гляди у меня, боярин…
Одноок поспешно ткнулся в половицу лбом. Выставив зад, попятился к двери, бормоча:
— Спасибо тебе, княже милостивый… Бес попутал… Как есть, бес… Нечистая сила…
Выпятившись за дверь, тяжело поднялся, кряхтя и охая. Кузьма Ратьшич вышел за ним следом.
— Жив, боярин?
— Ох, жив…
— Живи покуда. Да впредь позорчее оглядывайся.
Вернувшись к себе на двор, где жил постоем, боярин кликнул тиуна. Явился Фалалей, розовощекий и веселый:
— Звал, боярин?
Исподлобья, будто видит впервые, окинул Фалалея взглядом Одноок. С удовольствием наблюдая, как опадает лицо тиуна, сказал строго:
— Твой язык про меня по Смоленску разблаговестил?
— О чем ты, боярин?
— Кто по церквам оклады сдирал с икон?
Фалалей захлопал белесыми ресницами, но промолчал. Боярин посохом ударил в пол так, что выбил щепу:
— Ты сыщи-ко мне зачинщиков, Фалалей, не то самому несдобровать!
