На лесной неровной дороге колеса часто запрыгали на корневищах — Досифея очнулась.
— Эко темень какая, — сказала она, потянувшись из возка.
В лесу было влажно, пахло прелым листом и грибами. По сторонам от дороги плотно стояли сосны и ели, тяжелый лапник однотонно шуршал по кожаному пологу.
Возвращалась игуменья в свой монастырь, навсегда оставив во Владимире надежду вернуть себе прежнее расположение капризной княгини. Так и не состоялось у нее степенной беседы с Марией, так и уехала она с княжого двора без пожалованной грамоты на облюбованные за Клязьмой пожни…
Перебирая в темноте положенные на колени деревянные четки, Пелагея вздыхала, прислушиваясь к неровному бормотанию игуменьи, но слова мешались со скрипом и стуком колес, с шорохами леса и топотом резво бегущих коней.
— Стой! Осади! — послышался на дороге незнакомый голос. Топот стих, возок дернулся и встал. Мужик-ездовой тихо переговаривался с кем-то.
Игуменья приподнялась, опершись на посох, вся обратилась в слух. Не вытерпев, позвала в темноту:
— Эй, кто там? Слышь-ко!..
Голоса смолкли. Покряхтывая, возница спустился с коня, вразвалку приблизился к возку:
— Звала, матушка?
— Почто встали?
— Ратай [184] тут встретился, знакомый мужичок… Остерегает: езжайте, мол, да по сторонам поглядывайте.
— Экой оглядчивой, — пробормотала игуменья. — Не мой ли ратай.
— Твой, матушка.
— Кликни.
Подошел ратай, высокого роста, весь крепкий и нескладный, как вывороченный из земли дубовый комель. Задержался на почтительном расстоянии от возка, привычным движением руки сдернул с головы шапку.
— Тута я, матушка.
— Что же ты, холоп, коней моих среди лесу остановил?
— Прости, коли побеспокоил, — тихо отвечал мужик, робея перед игуменьей. — Но дальше дорога тебе опасна.
— Аль загрезилось что? — чувствуя скрытую в словах ратая тревогу, понизила голос Досифея.
— Кабы загрезилось, а то сам зрил…
— Кого зрил-то?
— Лихого человека, матушка, зрил. Рыскает он тут поблизости на коне, никак, высматривает. А что высматривает-то?.. Одна наша обитель на стороне. В ино место дороги нет.
— Эк присмирел ты, что волк под рогатиной, — сказала игуменья. — Поджал хвост, а о том не подумал, отколь у шатучего татя быть коню. Князев это гонец припозднился, кому еще быть?
Едва услышала Пелагея про шатучего татя, все позвоночки у нее страх пересчитал.
— Поостереглась бы ты, матушка, — дернула она игуменью за рясу. — А что, как правду говорит ратай?
— Почто же не правду-то? — обиделся мужик. — Я и в лицо его признал. Давеча на Лыбеди унес он у боярышни Конобеевой колечко. Все его признали, хошь, у ратайного старосты спроси.
— Кто же он?
— Да Однооков бывший конюший.
— Вобей?
— Он. Вот так, как пред тобою, стоял я пред его конем, матушка. Так что поостерегись, а не то ворочайся во Владимир. Не ровен час, хватишь лиха… Мне-то чо, у меня окромя обереги да креста медного и нет ничего.
Больше половины пути проехала игуменья до своей обители, возвращаться ей не хотелось.
— Ты, мужик, пошарь-ко вокруг себя, возьми шелепугу поувесистей да прыгай на задок возка, — сказала она ратаю. — А ежели что, так бей без разбору, бог тебя простит.
Мужик неохотно выполнил приказание, вскарабкался на покачнувшийся возок. Тронулись.
Ближе к ночи становилось все прохладнее. Но не от одного только холода бил игуменью мелкий озноб. «Беда к беде приходит», — думала она, творя спасительную молитву:
— Пронеси, господи…
Пронесло. Услышал ее мольбу господь. Не встретили они на пути Вобея. У монастырских ворот ратай облегченно спрыгнул с возка.
— С приездом тебя, — сказала выглянувшая в окошечко баба и распахнула створы ворот.
Лошади въехали в обитель, остановились посреди темного двора. Вновь обретя гордую осанку, Досифея вышла из возка. Пелагея нырнула ей под руку, бережно повела игуменью по всходу.
— Вот приступочка, а здесь другая, — приговаривала она. Отяжелела Досифея. Хоть и старалась держаться с достоинством и слабости своей не показывать, но пережитый в лесу страх не прошел даром. Едва войдя в келью, она обессиленно опустилась на лавку, застланную жесткой сукманицей.
— Вздуй огонь-то, — тихим голосом сказала она чернице.
Пелагея проворно запалила от лампадки, горевшей под образами, лучину, поднесла к оплывшей свече на столе.
— Дома, — облегченно вздохнула игуменья. Осенила себя размашистым крестом, стала на колени перед иконами, смиренно сотворила молитву.
— Оберегла нас святая богородица, — сказала она стоявшей чуть позади коленопреклоненной Пелагее.
— Все истинно, матушка, — дрожащим голоском вторила угодливая монахиня.
— Не вовсе отвернулась от нас, грешных…
— Не вовсе…
— Образумит и княгинюшку она…
— Как не образумить, матушка! Истинно образумит.
— Злые-то люди, знать, меня пред нею оговорили, — бормотала Досифея, — а она, душа ангельская, их и послушала. Совсем было пообвяла я, а нынче верую: спасла нас от татя богородица и впредь не оставит своею милостью. Да куды ж податься княгинюшке, окромя нас? Где сыщет истинную благодать, где грехи отмолит, где душу облегчит от неправды, творимой в миру, и козней алчущих княжеской ласки?..
