Звездан мотал головой и просил сказывать еще. Но Гузица, приложив палец к губам, быстро шептала:
— Скоро братец вернется. Спи.
Словиша говорил Звездану:
— Вот приедем во Владимир, я тебе такую красавицу сыщу, что краше нет во всем нашем княжестве…
Говорила Гузица:
— Скоро заживет твоя рана, и улетишь ты, сокол мой, во свои края. Поди, заждалась тебя во Владимире твоя лада…
Отвечал Звездан Словише:
— Куды мне поспешать? Женитьба — не молотьба: не мышь зарод подъедает.
Гузицу успокаивал:
— Нет у меня лады. Один я, как перст. Да и душа не лежит возвращаться к Однооку…
Прознал Мирошка про тайные свидания, призвал к себе сестрицу, сурово выговорил:
— Ты почто к парню липнешь, почто кукуешь под его дверью? Аль плети отведать вознамерилась?
— Ты меня плетью, братец, не пужай, — смело отвечала Гузица. — Слов я твоих не шибко-то боюсь, а Звездана мне жаль. Нешто и посидеть возле него нельзя?
— Не знахарка ты… Да и есть кому возле него посидеть, сказки порассказывать. Старух-то полон дом.
Будто вожжа попала Мирошке под хвост. Никогда раньше с сестрой он так не говаривал.
— Сколь уж я тебе про Словишу толковал, — проворчал он.
— Что не по сердцу мне, того не выпытывай, — огрызнулась сестра. — Старый твой Словиша и неприветливый. А почто прибыл он в Новгород, про то и тебе все ведомо.
— Замкни уста, негодница! — вскинулся Мирошка и руку приподнял, чтобы ударить ее по щеке, но, глянув в глаза сестрицы, попритих, ворча, удалился из светелки.
Что тревожит Мирошку, что покою не дает ему ни ночью, ни днем, про то знать Гузице было ни к чему. И того даже не заметила, что не лезет брату кусок в горло, что сник он и поблек.
Последние дни посадник, что солнышко над частоколом, каждое утро у Мартирия на дворе.
Неспокойно и страшно стало в Новгороде. Собирались людишки в толпы, на Великом мосту вели тихие разговоры, настороженно оглядывались на воев, возок владыки провожали суровыми взглядами. Стекались в город калики, оборванцы приходили на паперть Софийского собора, стучали деревяшками вместо ног и юродствовали. Пьяные попы говорили непотребное о Мартирии и посаднике, вдруг вспомнили, как выбирали архиепископа. Ходили слухи о том, что выехал из своего монастыря игумен Ефросим.
Какой-то ражий поп, осеняя толпу железным крестом, рассказывал, будто сам видел, как в соборе упала наземь икона божьей матери.
— Сие знамение к покойнику, — разъяснял он. — А кто покойник, про то и сказывать нечего, людишки вы сметливые.
Сметливые людишки улыбались:
— Неспроста покинул Ефросим обитель. Сколь уж лет народу не показывался. Он и отслужит заупокой по Мартирию…
Как-то раз ночью слуги приволокли к Мирошке горбатенького мужика со свалявшейся бородой. Держа его сзади за руки, сказали:
— Вот пожогщик, боярин.
Мужик с двумя такими же оборванцами, как и он, раздувал огонь под углом боярского терема. Тем скрыться удалось, а горбатенький был неловок. Но, пойманный, держался гордо, прощения не просил, не унижался.
— Ты кто таков? — спросил его Мирошка.
— Человек.
— Почто жег усадьбу?
— А ты почто продался Мартирию? — дернулся горбатый. Слуги крепче перехватили его руки.
— Мартирий — владыко наш. Нами избранный и митрополитом посаженный, — нараспев произнес боярин.
— Мартирий — хичник, а наш владыко — Ефросим, — сказал, будто в глаза плюнул, пожогщик.
— Не разумен ты, оттого и смел, — возразил Мирошка. — А вот как велю я тебя, и жену твою, и детей твоих продать в рабство… Каково запоешь?
— Твоя сила, посадник, — ни мускулом не дрогнул горбатый. — Да правда моя. Еще отольются кошке мышкины слезки.
Увели пожогщика. В иные дни Мирошка о нем бы и не вспомнил, а тут как было не вспомнить, ежели, пробираясь верхами на софийскую сторону, то и дело слышал за спиной проклятья. Ознобом продирало посаднику спину, голова сама уходила в плечи — того и гляди, запустят сзади камнем, виновного не найдешь.
В то утро у Мартирия собрался весь Боярский совет. Лица бледны, глаза опущены, дрожащие руки перебирают посохи. Вести были разные, но всех тревожило одно:
— Возмутился Великий Новгород. Того и жди — ударят в вечевой колокол. Что делать будем, владыко? Как повелишь?
Мартирий сидел на возвышенном месте с неподвижным, в морщинах, словно вырезанным из темного дерева, лицом. Черные брови сошлись на переносье, орлиный нос навис над верхней выпяченной губой, борода расчесана частым гребешком.
— Молви слово, владыко! — все громче раздавались голоса. — Почто молчишь?
Сухо покашляв в кулак, к боярам обратился Мирошка:
— Отколь нынче вся смута пошла, мне неведомо. Но смекаю: неспроста волнуется народ. Ходят слухи про Ефросима…
— Про то и мы слышали! — зашумели вокруг. — Не глухие.
— Ты дело сказывай!
— Ефросим — старец смирной…
— Смирной, да с коготками.
— От него все и пошло.
— А не из Владимира ли ветерком потянуло?
Последние слова, сказанные полушепотом, враз прекратили шум. Бояре уставились на Мирошку. Мартирий вскинул голову, глаза его сверкнули.
— Послы-то Всеволодовы, никак, у тебя обитаются? — пропищал боярин Осока и погано хихикнул.
Владыка подхватил прислоненный к ручке кресла посох и гневно ударил им в половицы.
