К утру все вокруг покрылось чистым снегом, холодное солнце повисло над лесом, кудрявясь в разбегающихся облаках, было светло и радостно. Мария смеялась, забираясь в возок, и князю было хорошо от ее беззаботного, счастливого смеха.
До Владимира от этого места на Нерли совсем уж недалеко — вот проедут они немного, поднимутся на пригорок, а с пригорка того засверкают в глаза им золотые шеломы городских соборов. Самого города они еще не увидят, еще спустятся в низинку, проедут берегом Клязьмы, подымутся снова — и вот тогда только приостановят коней, чтобы по издавна заведенному обычаю осенить себя крестным знамением, поклониться поясно, постоять в виду городских неприступных валов на крутом откосе Поклонной горы…
Князь уж пригнулся, ногу поднял, чтобы сесть в возок, под теплую медвежью полсть, еще минуту какую-нибудь — и рванули бы кони, понесли под уклон, — но сзади послышался шум, князь выпрямился и оглянулся, прищурив глаза под надвинутой на лоб мохнатой лисьей шапкой.
По белому полю, спотыкаясь и падая, бежала простоволосая женщина, а за нею — большими прыжками — мужик в распахнутом на груди летнике.
Словиша взглянул на князя, гикнул и, ощерив рот, поскакал им навстречу. Мария высунулась из возка.
— Что случилось? — спрашивала с испугом.
Князь молчал.
Голосившая баба, двух шагов не добежав до возка, упала в снег, Словиша оттеснил конем настигавшего ее мужика.
Возчики расторопно выскочили вперед, подхватили бабу под руки, поставили перед князем. Мужик, насупясь, приблизился сам, поклонился Всеволоду.
— Пади, пади! — зашипели вокруг на бабу.
— Стойте, — остановил возчиков князь. Мария выбралась из возка, встала рядом со Всеволодом.
— Ты кто? — спросил князь мужика.
— Боярина Акиндея тиун, — не робея, бойко отвечал мужик. — Плешкой кличут меня.
— А ты? — спросил Всеволод бабу.
— Прасковья енто, Акиндеева холопка, — презрительно покосился на нее Плешка.
— Почто голосила? Почто бежала от тиуна?..
— Дите у нее… — встрял было Плешка.
— Цыц! Молчи, покуда не спрашиваю, — прикрикнул на него князь. Плешка икнул и тут же сник.
Баба вытирала рукавом мокрое от растаявшего снега лицо.
— Говори, не бойся, — улыбаясь, подбодрила ее княгиня. Прасковья посмотрела на нее и медленно покачала головой.
— Завсегда с нею так, — не утерпел тиун. Глаза его плутовато шарили вокруг; большие, красные руки, поросшие светлыми волосками, суетливо ощупывали отвороты летника.
— Дите у нее, — снова начал Плешка и, спохватившись, замолчал. Князь не остановил его, и тогда он спокойно продолжал:
— Дите у нее померло давеча, снесли на погост… Отпели по-христиански, а она возьми да умом и тронься… Едва избу свою не запалила.
Княгиня побледнела, отступила на шаг. Всеволод потупился, с досадой шмыгнул носом: всего и дел-то, стоило ли задерживать обоз?
Но баба вздрогнула, поежилась и вдруг подняла на князя больные — не безумные — глаза.
— Врет он все, княже, — сказала она глухим голосом. — Не верь ему. Ни единому слову не верь… Врет он все, княже.
— Пошто юлишь, тиун? — насупился Всеволод, обернувшись к мужику.
Плешка бухнулся перед ним на колени, подполз ближе, скользя коленками в мокром снегу.
— Не слушай ее, княже! — пронзительно завопил он. — Кому веришь на слово?
— Ты тиун, правая рука боярина. Дай клятву, коли не врешь, — сказал князь.
— Вот те крест святой, — быстро перекрестился Плешка.
Баба закричала, расплескивая по плечам свалявшиеся космы:
— Он, он дите мое загубил!.. Девоньку мою свел в могилу. А нынче ищет в тебе опоры. Куды же податься мне, куды горе свое нести? Али нет на кобеля проклятого управы?!
— Нишкни, баба! — остановил ее Всеволод. — А ты, тиун? Ты куда глядишь? Почто допускаешь срамить себя, коли прав?
— Безумная она, — залепетал тиун.
— Ну вот что, — сказал князь. — Судить мне вас нынче недосуг. Сами с боярином разберетесь…
— Разберемся, княже, — вздохнув с облегчением, поклонился ему Плешка. И, повернувшись к бабе, прикрикнул:
— Чо рот раззявила? Слышала князев ответ? Ну так ступай покуда!
— На кого кидаешь меня, княже? — кинулась к Всеволоду Прасковья. — Зверю лютому отдаешь!..
— Ступай, ступай, — ухватив за космы, с силой оттащил ее на обочину дороги мужик. — Не видишь разве? Не до тебя князю.
Окаменела баба. Глаза застыли на ее лице, рот перекосила мучительная судорога.
— Будь ты проклят, княже! — вдруг вскрикнула она со стоном. — И княгиня твоя пусть проклята будет. И детки твои, и внуки!.. Пусть иссохнет племя твое на корню, пусть…
Но не досказала безумная, острый Словишин меч взлетел и опустился над ее головой. Упала баба, дернулась и застыла на снегу.
В возке отчаянно билась и кричала Мария. Всеволод стоял, стиснув зубы. Молчали возчики, пятился тиун, быстро крестя лоб, рука Словиши дрожала, меч вертелся и не влезал в ножны… Остаток пути, до самого Владимира, ехали в скорбной тишине.
Приблизившись ко князю, снова широко и привольно зажил Веселица. «Выглянуло после ненастья солнышко, — говорили про него посадские. — Ишь как все обернулось…»
