Сторож не ответил, только дрогнул лицом. Звездан взбежал на крыльцо и толкнул дверь.
Несмотря на солнечную погоду, в горнице было полутемно. На лавке под божницей сидел незнакомый мужик, рядом с ним — Гузица в красной рубахе. Склонившись, она расчесывала мужику бороду и не видела, как вошел Звездан.
У мужика вытянулось лицо, голова дернулась, и Гузица, обернувшись, выронила гребешок.
У Звездана часто заколотилось сердце.
— Это кто еще такой? — спросил, приходя в себя, мужик.
Гузица сказала:
— Это Звездан.
— А ты кто? — спросил Звездан.
— Я — Шелога, сотский…
Оправившаяся от растерянности, Гузица с приветливой улыбкой поклонилась гостю;
— С приездом тебя, Звезданушка.
Шелога встал как ни в чем не бывало, одернул зипунишко и вышел. Звездан посмотрел ему вслед и растерянно захлопал глазами.
— Садись, — хлопотала вокруг него Гузица. — Садись, неча у порога топтаться.
И, приблизившись, проговорила совсем ласково:
— Дай-ко, я на тебя погляжу. Дай-ко, порадуюсь…
— Чо глядеть-то, — сказал Звездан, не сразу обретая дар речи. — Чо радоваться?
— Да как же не радоваться? — воскликнула Гузица. — Сколь времени прошло…
— Времени немного прошло, а у тебя другие гости…
— Да какие же гости-то? Какие гости? Это Шелога забежал… Ехал мимо — вот и забежал. Мирошки, братца моего, приятель он.
Весело и просто сказывала Гузица, стыдливо глаз не отводила. Зато у Звездана все лицо так и полыхало жаром.
— Вона как тебя обветрило, раскраснелся, будто маков цвет, — проговорила Гузица, подаваясь к нему всем телом.
Отстранился Звездан, замотал головой.
— Аль забыл, как обнимал меня? — настаивала Гузица. — Аль другие девки краше?
— Что ты такое сказываешь? — воскликнул Звездан, уставившись на валяющийся под лавкой гребешок.
— А то и сказываю, что другие девки приворожили, — надула Гузица губы и, отвернувшись, стала переплетать косу.
Не было сил у Звездана повернуться и разом уйти. Опустился он на лавку, обхватил голову руками.
— Скакал я в Новгород, коня замотал, встрече радовался, — проговорил он угрюмо. — Да, видно, зря. Забыла ты меня. Забыла, как на этой лавке выхаживала, как целовала в губы…
— Ох, Звезданушка, тебе легко говорить, — повернулась к нему Гузица и грустно покачала головой. — Тебе того не понять, как запер ваш князь братца моего во Владимире да как стали надо мной насмехаться — свету божьего невзвидела, все тлазоньки выплакала — все тебя ждала. Хоть бы весточку с кем прислал, хоть бы порадовал словечком… А я — баба, мне ли супротив всех устоять? Да как же без защиты-то, как же без опоры?.. Шелога тебе не ровня, с тобою никому не сравниться… Прости меня, понапрасну не мучайся, сердце свое не разрывай.
Заплакала Гузица, опустилась перед Звезданом на колени, в глаза ему заглядывала:
— Ну, улыбнись, соколик мой. Ну, порадуй…
— Молчи, — сказал Звездан.
Не до слов ему было. И думалось: встать бы сейчас и уйти. Но будто прирос он к лавке.
— Хочешь, я медком тебя угощу? — шептала Гузица. И привставала, и тянулась к лицу его губами. Мягкие были у нее губы — до сих пор помнил их сладкое прикосновение Звездан, покорным и отзывчивым было ее тело.
Чуть не сдался Звездан. Еще бы немного — и все забыл бы и все простил. Но вдруг пробудился он словно от страшного сна. Легко подняли его отвердевшие ноги, легко вынесли за дверь.
Не оглядываясь, вскочил он на коня, гикнул и вылетел за ворота, едва не снеся себе голову перекладиной.
Вот так и погостил Звездан в Новгороде — пьян был вечером, стучал кулаком по столу и ругал Митяя.
А утром, распрощавшись с воями, отправился на Торжок и оттуда во Владимир, чтобы вовремя доставить Всеволоду Мартириеву грамоту.
Хорошо и привольно жилось Веселице с Малкой в Переяславле. Пока гостил у них по дороге в Новгород Звездан, были в избе их переполох и непорядок. А только отпировали, только проводили дружинника, не успел отойти Веселица от выпитого и говоренного, как принялась Малка наводить в новом жилье свой порядок. Перво-наперво выскребла добела полы, вымыла стены и потолки, настелила, где можно было, полосатые половички, повесила в переднем углу привезенные из Владимира иконы, затеплила под ними лампадку.
Отмякал душою Веселица, радовался домашнему теплу и уюту. Но скоро неуемная душа его запросилась на волю. Повадился он, что ни день, хаживать на озеро, завел знакомца, такого же, как и он, беспокойного и взбалмошного корабельного мастера Ошаню.
Жил Ошаня с женою Степанидой, бабой толстой и рассудительной, любительницей сплетен и жареных карасей в сметане, жил не тужил, рубил на озере лодии да запускал бредень, попивал квасок, а по иным дням крепкую бражку, от которой делался, злым и придирчивым, дрался, с кем бог приводил, а больше всего досаждал попу Еремею. Поп тоже не давал ему спуску — был он диковат и с лица страшен, но бабы его любили, и Ошане как-то втемяшилось в голову, что больше всего питает он пристрастие к Степаниде, да и она сама не в меру часто наведывается в церковь…
