— Ваша взяла, — сказал Донат и спешился. Стоя между дружинниками на дороге, затравленно ощупывал их острыми глазками.
— Что дале-то с ним делать будем? — спросил Словиша Звездана. — Жаль рубить мужика.
— Жаль, — согласился Звездан.
— Не рубите меня, люди добрые, — попросил Донат. — Берите коня, а пеший куды я за вами?
Дружинники задумались.
— Ты и пеший нам в опаску, — сказал Звездан. — Встретишь кого из своих али сам отберешь коня. Давай свяжем его, — повернулся он к Словише.
— Свяжем, а сунем куды?
— Пущай в кустах отлежится. А на обратном пути он нам не страшен. Отпустим, пущай молится за нас: другие-то, чай, давно бы его прибили…
Пока связывали Доната, пока волокли его в кусты (тяжел был!), он все благодарил их неустанно:
— Спасибо, люди добрые, уважили. Дай бог вам счастья!
— Нишкни ты, — пнул его под бок Словиша, — чего разговорился?
Дружинники привалили мужика к сосне, прикрыли ветками — издалека не видно.
— К вечеру жди, — пообещали ему, сели на коней, повели его коня в поводу и облегченно поскакали дальше.
До условного места еще не близко было, и одолели они трудный путь, когда солнце перевалило за полдень.
На пригорке впереди них показались верховые.
— Попридержи коня, — сказал Словиша, — не ровен час, в Давыдово нерето угодим.
— Да как же признаем мы своих? — удивился Звездан.
— Про то князь нам не сказывал, а поглядим, что дале будет…
С пригорка их тоже заметили. Два всадника отделились и поскакали им навстречу. Сдерживая вороного жеребца, откидываясь назад, скакавший впереди вой громко прокричал:
— Эй, вы кто будете?
— Мы от Всеволода, а вы? — спросил Словиша.
Не отвечая, всадник подъехал ближе. Рассеченное темными шрамами лицо его было неулыбчиво.
— А при вас ли княжеская печать? — спросил он, протягивая руку со знаком черниговского князя в большой полураскрытой ладони.
Словиша показал Всеволодову печать. Всадник внимательно разглядел ее и вынул из-за пазухи пропыленного кожуха свернутую трубкой грамоту.
— Не велено ли что сказать князю? — спросил Словиша, пряча грамоту.
— Говорить ничего не велено, — отвечал всадник и развернул коня.
Коротка была беседа. Не успели дружинники и двумя словами перекинуться, как отряд скрылся за пригорком…
Возвращались с еще большими предосторожностями, понимали, ежели грамота попадет в чужие руки, быть беде. Но дорога, как и утром была пустынна, а Донат на давешнем месте дожидался их, похрапывая под сосновыми лапами.
— Заснул, что ли? — усмехнулся Словиша, расталкивая дорожного знакомца.
— А и вправду заснул, — удивился Донат и сладко зевнул.
— Вставай-вставай, неча разлеживаться, — поторопил его дружинник. На устах Словиши играла добрая улыбка.
Не удержался от улыбки и Звездан. Чем-то нравился ему случайный попутчик: всякий ли на его месте уснет, а ему хоть бы что.
— Бери своего коня, — протянул ему поводья Словиша, — да скачи посередке. Ежели рыпнешься, будем рубить. Понял ли?
— Как не понять…
К Смоленску подъезжали в сумерки. В виду обнесенного деревянным тыном посада остановились.
Донат спросил:
— А мне куды?
— Погоди, покуда не въедем в ворота, а там езжай к своим деткам.
— Доброй ты…
— Не всякое деяние благо. Ишшо спросит с тебя Давыд.
— Авось и пронесет…
Как и было сговорено, Донат попридержал коня, а потом тихой рысью направился вслед за дружинниками.
Еще два дня погостило Всеволодово войско в Смоленске, на третий день, растянув обозы, двинулось обратно — к Москве.
В грамоте, переданной через Словишу со Звезданом, черниговский князь клялся Всеволоду в дружбе, просил мира и обещал кликнуть из Новгорода своего сына. На том клятву давал и при епископе целовал крест…
Плохо притворенная дверь мельницы визжала и хлопала. Ветер налетал порывами, рвал усталые листья на деревьях, корежил и сбивал с крыши почерневшую от дождей щепу.
Поминая черта и лешего, Гребешок перебрался через спящую теплую Дунеху, натянул на исподнее порты и направился к двери. Ветер был так силен, что дверь не сразу поддалась под его плечом. Мельник замешкался.
Дунеха на лежанке сонно пробормотала:
— Зипун-то набрось, зябко.
Гребешок пошарил в темноте рукой, набросил висевший возле двери на гвоздике зипун, отворил дверь. Ветер бросил ему в лицо охапку листьев, распахнул полы зипуна. Гребешок наклонил голову и боком выскользнул за порог. Дверь тут же захлопнулась с сильным стуком.
В вершинах деревьев гудело, низко шли тучи, то и дело загораживая лунный свет. Двор то освещался, то погружался в кромешную тьму. Сложенная из кругляков мельница, казалось, вот-вот готова была раскатиться по бревнышку.
Заслоняясь от ветра руками, Гребешок с трудом пересек двор, вошел в мельню и привычно огляделся.
Буря оголила часть крыши, и Гребешок, задрав голову, подумал, что с утра ему прибавится забот, а если ветер не стихнет и к утру, то придется перестилать все заново. Стропила раскачивались и визжали, словно живые, мелкая мучная пыль клубилась и застилала глаза.
