— Медведь о сю пору в берлоге лапу сосет, а этот никому не дает проходу. Приходили жаловаться мне на него купцы, просили помочь.
— Загадками говоришь, Кузьма, — смутились дружинники. — Про какого зверя сказываешь?
— Зверь-то наш о двух ногах, о двух руках, да с головою, что варит не хуже вашего… Аль не слыхали про этакого?
Смекнули дружинники, куда клонит Кузьма.
— Да, такого зверя пымать не просто, — отвечали они. — Да ежели еще при коне.
— При коне, братушки, при коне…
— Где же искать нам его, в каком лесу силки ставить?
— Про то и речь, что сыскать не просто, — сказал Кузьма. — Но не можем мы такого допустить, чтобы безнаказанно озоровал шатучий тать, а купцы боялись носа из города высунуть. Узнает князь — разгневается, нас не похвалит…
— Все верно, Кузьма, — задумались дружинники. — А не разделиться ли нам да не пошарить ли всем вместе в округе?.. От одних уйдет — другим попадет в руки.
— Вот и я так смекаю, — кивнул Кузьма. — Возьмет каждый по десятку воев, посадим людишек на коней да и с богом. Авось кто и набредет на его берлогу…
— А ведомо ли тебе, Кузьма, как зовут злодея? — спросил Словиша.
— Как же не ведомо? Он и ваш старый знакомец. Вобеем его кличут.
Сидевший до сего времени спокойно, Веселица вдруг шатнулся и побледнел.
— Да что с тобою? — пристально всматриваясь в него, удивился Ратьшич.
— От жары это, — пробормотал дружинник и смахнул пот со лба. — Жарко печь ты накалил, Кузьма.
— Жар костей не ломит, а сказ мой на этом весь.
Ратьшич встал, и все дружинники встали. Выходя на крыльцо, Звездан шепнул Веселице на ухо:
— Вишь, как обернулся наш недогляд.
Встречая мужа у накрытого к обеду стола, Малка, как и Кузьма Ратьшич, подивилась его необыкновенной бледности.
— Лица на тебе нет, — всплеснула она руками. — Нешто хворь какая прилипла? На дворе-то непогодь…
Веселица только рукой махнул:
— Моя хворь не от погоды.
И, отказавшись от обеда, лег на лавку. Малка постучала горшками, покрутилась по горнице и снова приступила с расспросами:
— Должно, недобрую весть принес от Кузьмы?
— Отстань ты, — не пошевелившись, сказал Веселица. — Не всякая беседа бабе в ухо. Не твое это дело.
Отступила Малка, села рядом, стала сучить пряжу, с беспокойством поглядывая на мужа. Веселица притворился, что спит, но жену обмануть было трудно.
— Может, кваску подать? — заботливо осведомилась она.
— С квасу мутит меня.
— Так принесу бражки?
И, не дожидаясь ответа, выбежала за дверь.
— Ha-ко, испей, — вернулась она скоро.
От браги полегчало. Веселица сел к столу, взъерошил волосы.
Суча быстрыми пальцами нитку, Малка время от времени быстро взглядывала на него, но едва только поднимал он голову, как тут же отворачивалась.
— Ладно уж, — сказал Веселица. — Не облегча сердца, все равно не усну. А заутра мне в дорогу собираться.
— Далече ли князь послал? — оторвалась от прялки жена.
— Не князь, а Кузьма. И не послом еду я, а ловить злого татя. И не простого татя, а Вобея, коего сам же в Переяславле на свободу выпустил, прельстясь его сладкими речьми…
— О чем ты, Веселица? — удивилась Малка. — Какого татя выпускал ты на волю? Разве не сам утек Вобей?
— Где же было ему самому-то утечь? — зло проговорил Веселица. — Как ходил я в ледник за медом, так наслушался его покаянных слов. Поверил, думал, и впрямь решил новую жизнь начать Вобей, откинул щеколду…
— Ой, грех-то какой! — испуганно вскрикнула Малка. — Да как же он тебя на дворе не пришиб?
— Кабы пришиб, так шумнули бы все. А ему подале нужно было уйти, покуда не хватились. А еще и про то знал Вобей, что не скажу я никому ни слова…
— Грех-то какой! — снова вскрикнула Малка.
— Эко заладила, — рассердился Веселица и плеснул себе в кружку меду. — Грех да грех… Грех искуплять надо. Ежели не я словлю Вобея, вот тогда и не будет для меня прощения.
— Словишь ты его, Веселица, как же не словить?
— Просто слово сказать, да не просто дело сделать. Вобей хитер. Где искать его?
Малка сказала:
— Поди, у старых знакомцев обитается. Вот и пораскинь умом, у кого притаиться ему сподручнее.
— В городе всяк его знает. В деревнях тож прятаться ему не с руки. Постой, постой-ко, — вдруг замер Веселица с поднесенной ко рту кружкой, — кажись, смекаю я…
Дружинник вскочил из-за стола и суетливо заходил по горнице, что-то бормоча себе под нос.
— Все сходится! — вдруг хлопнул он себя ладонью по лбу. — В ино место и сунуться ему некуды.
— Да что смекнул-то? — подалась к мужу Малка.
— А вот и смекнул. Давеча сказывал мне Морхиня, что брал у него Гребешок меч…
— Ты вон тоже у Морхини меч брал, — охладила его жена.
— А еще, — продолжал Веселица, все так же, как и прежде, ходя взад и вперед, — а еще брал Гребешок на торгу седло…
— На что седло Гребешку?
— Вот и ты смекнула, — улыбнулся Веселица. — На что седло Гребешку? Не дружинник он, не вой, да и коня боевого у него нет… Вдогад мне ныне, Малка, что прячется Вобей не иначе как на мельне у Гребешка.
— Вишь, как складно все получается…
— Куды уж складней. Перед тем днем, как покупал Гребешок седло, лучший атказ пропал у Одноока из табуна.
Теперь не было у Веселицы никаких сомнений.
