Сегодня Пэтэма принесла ему летнюю лосиновую обувь, а Рауль с Этэей послали свежую рыбу. С каким удовольствием Бали жевал спинные рыбьи кости и высасывал из них душистый сок! Сауд вчера подсек немножко березу и за ночь нацедил из нее большой котел сладкой соковицы. Выпили, после чего у всех долго во рту оставалась сладость. О, теперь можно будет дождаться плавучих купцов!
В лесу влажный шум отмякших веток. Везде будто токует, звенит, бормочет вода. В кустарниках веселятся крошечные певуны-чичакуны[92]. Все утро и день и вечер их слышишь:
— Тю-ти-ти!.. Чим-чим-чимк. Чи-зит!..
На реке копчик передразнивал плачущую Либгорик. В стороне стучали топоры. Мужчины торопились догородить маленький загон, чтобы согнать в него оленей. Городьба подавалась быстро. Загон они делали просто в завал. Для этого выбирались в нужном порядке нетолстые деревья и подрубались на высоте оленьего прыжка. Мастерство требовалось небольшое. Важно было не пересечь напрочь деревца, чтобы оно, падая, не слетало с пенька, а крепко держалось на нем в перегибах на уцелевшей части древесины. В одном только месте, где были редкие и большие деревья, им пришлось на стволах сделать по три косых засечки, вбить деревянные спицы и на них в пролеты положить с сучьями жердняк. К полдню получился прекрасный зеленый залом, в который и были собраны все олени. В этот день Бали предстояла тоже немалая работа — оскопить лишних бычишек. Никто на стоянке лучше его это делать не мог. За ним пришел Сауд.
— Дедушка, загон готовый. Ждем тебя.
— Эко! Делали бы без меня. У вас зубы-то есть. — Бали подал руку.
— Я не умею, отец с Раулем — тоже.
— А ты учись. Погляди, как буду делать я. — Бали запнулся и попросил Сауда шагать потише.
Топко на ремне подвел пугливого оленя-годовика. Олень бодался, крутился, пока спутанный по ногам не упал на землю.
— Эко, боец какой! Держите покрепче ноги, чтобы не ударил дурачок.
Подошел Рауль, взялись держать молодяжку втроем. Бали нащупал между ног горячие бугорки, забрал их в рот и стиснул зубы. Несколько сильных рывков тонких ног оленя от быстрых повторных укусов. Боль! Дрожь!.. Стон!
— Пускай бежит. Давайте другого.
Через зеленую городьбу перемахнул легкий Бегун. Остальные олени сбивались в кучи. Беспокойно хоркая, жидконогие телята-сегодыши отыскивали потерянных матерей, возле которых держались еще телята-годовики. В лесу была целая перекличка!
— Стареть, мужичок, начал я, — говорил Бали Сауду, ожидая очередного бычишка. — Зубы притупели. Кусаю больно. А раньше… О!.. Дернуться другой олень не успеет. Легко кусал.
К месту кладки подвели пегого годовика. Смирный, веселый, крупный. Стали валить его на землю.
— Это какого поймали? — спросил вдруг Бали.
— Сына твоей пестрой важенки, — ответил Топко.
— Нет, этого портить не будем. Пустите его на при^ плод. Вы путем глядите, когда ловите, кого оставить на племя. Без отца теленка не увидишь.
Сауд внимательно смотрел за работой Бали и на последнем олене насмелился сам заменить старика. Сауду надо было учиться управлять оленным хозяйством.
Над гнездом трещал рыжеперый дрозд. Набежала откуда-то тучка. О ветки разбились в пыль первые капли дождя. Перепархивание, заботливый щебет в кустарниках.
— Чилим!.. Чи-зит!..
Женщины сиднем сидели в чумах. Они кроили мягкую ровдугу[93] и торопились к приходу калмаковской лодки дошить себе и мужчинам наряды. Пэтэма двадцатый день узорит свое нарядное замшевое пальто. Этэя ей дала взаймы бисеру, а Дулькумо спорола со старенькой одежды бусы и для отделки подола подарила ей два лоскута коровьей кожи — белый и черный, купленные в Яркиной у купца Федотки за много белок. Кожа не зря пролежала у ней в турсуке. Она пригодилась на отделку девичьего наряда. Для встречи русских у Пэтэмы будет прекрасное летнее пальто. У Дулькумо тоже игла не плохая. Она сшила Сауду отличную, по колени рубаху. На плечах красивые вставки, по подолу синяя полоса, отделанная по кромочке в три разноцветных тесьмы. Сделала новую лосиновую обувь с мелкими бориками на тупоносых, завернутых по ноге подошвах. Отдельно к ним — в ладонь ширины — расшила сплошь бисером замшевые подвязки.
Вот они: черная молескиновая каемка, вдоль нее три голубых бисерных снизки, рядом снизка черно-смородинная вперемежку с бисером рябинного цвета, ниже две снизки льдистых, затем четыре снизки белых в красный крестик и опять две льдистых, смородинно-рябинных, голубых и черная каемка молескина. Не то, что девушка, но и старушонка заглядится на ноги Сауда. Этэе оставалось заменить подошвы старой обуви Рауля. Верх еще добрый. Только бы приплыли купцы!.. Оденутся все. Накупят всего. Недаром же нынче была густая белка.
У Пэтэмы на губе вздулся маленький водянистый прыщик. Она вышла на берег поискать целебную траву. В затопленных водой тальниках возился с сетью Сауд. Увидела его, забыла о траве.
— Рыбу тащишь? — засмеялась она.
— Отцепляю сеть. Накинуло водой на задеву.
Сауд по тетиве спустил в воду весло и отцепил им ловушку.
