Однажды ночью, поджидая конвой японских эсминцев, они прикрылись чернотой давно потухшего вулкана. Когда эсминцы появились в поле зрения, Джейми ощутил, как дернулся корабль, будто метнулась рыба. Японцы не видели конвоя, не могли знать, что торпеды уже мчатся в воде, пока их не настигло. Джейми представил холст: почти полностью черный и силуэт тонущего эсминца, освещенный желто-белой вспышкой взорвавшегося снаряда. Но как изобразить сотни тел в воде, жуткое молчание? Почти все японцы отказались от предложенной помощи и предпочли погибнуть. Джейми видел выхваченные лучом прожектора мокрые головы, на некоторых лицах читался безумный молчаливый страх, другие поражали вызывающей отрешенностью.
Он больше не испытывал жалости к врагу. Здесь сострадание не нужнее пальто, но не навалится ли на него, думал Джейми, когда кончится война, не ударит ли с коварством торпеды?
Всякий раз, оказываясь в порту, пересаживаясь на другие корабли в Кэрнсе или Порт-Морсби, он отсылал свои работы в Вашингтон. Войны, материала для рисунков и картин, было более чем достаточно, однако Джейми терял способность вычленять важное. Он мог часами трудиться над одной-единственной бочкой для смазки и помещал с любовью написанный портрет ржавого куска железа в одну папку с изображением морской битвы, как будто это равноценно. Он слегка утратил нить, ведь его задача – выражать суть или дух войны. Однако если такое и существовало, его нельзя ни нарисовать, ни написать. С таким же успехом можно попытаться изобразить расплавленное ядро Земли или беззвездный уголок ночного неба и заявить, что вот это земля, а это небо. Из-под его кисти выходило и море, чистое, просто синий горизонт, и Джейми отсылал такие работы тоже. Ответов он не получал и не знал, довольно ли начальство плодами его трудов, летописью кочевника, но указаний перебросить его на другую службу не поступало.
В октябре Джейми высадился на атолле, недавно отвоеванном у японцев, и некоторое время провел в палаточном лагере. Он написал несколько «корсаров» на кипящей от жары взлетно-посадочной полосе, которую построили, раздробив и разровняв кораллы, миллионы лет труда крошечных животных, в плоскую твердую поверхность. Плавая в море, он надевал самодельные сандалии из шин разбившихся японских самолетов, чтобы живые, не раздробленные кораллы не порезали ноги.
В ноябре Джейми направили в Брисбен, где он поселился в огромном лагере из палаток и хижин, разбитом в общественном парке, лиловом от цветущих жакаранд и едком от эвкалипта. Он просиживал в кино, барах и вообще ничего не рисовал. Несколько писем Мэриен нашли его здесь, все летние. У нее есть подруга. Ей нравится Лондон. Нравится летать.
Стыдно признаться, но я счастлива как никогда. Мне всегда нужно было понимать, что у меня есть цель, и теперь такая неотменимая цель есть. Поэтому люди воюют? Чтобы чем-то себя занять? Почувствовать себя частью чего-то?
Джейми думал, в конце концов он расскажет Мэриен о встрече с Сарой в Сиэтле, но пока предпочитал хранить эти воспоминания в раковине личного пространства, подальше от чьих-то суждений, от необходимости объяснять, сколько Сара для него значила. Или не значила. Он изо всех сил старался написать Мэриен хоть что-то осмысленное. Но что он мог ей рассказать? Что война раздробила его, разровняла, превратив в совершенно другую субстанцию, твердую и плоскую? Судя по всему, он теперь стал человеком, который мог смотреть на тонущих людей и не испытывать никакой жалости. Он не разлучался с собой ни на минуту, ни на секунду и не знал себя. Считал, можно писать войну, не будучи ее частью. Воображал себя наблюдателем, однако здесь такого не бывает.
Несколько раз он принимался писать письмо Саре, но бросал. Как-то вечером отправился в бордель и выбрал маленькую рыжеволосую девушку. На следующий вечер пошел туда опять и выбрал другую девушку, полную и светловолосую. Не помогло. Больше не ходил.
После войны, думал Джейми, он поймет, что хотел рассказать Мэриен. После войны опять разыщет Сару.
За несколько дней до Рождества, на рассвете, он спал на борту транспортного судна в составе конвоя со множеством морских пехотинцев, которым предстояло где-то высадиться.
В шести милях командир японской подводной лодки смотрел в перископ. Он следил за американским конвоем почти всю ночь и видел круг тусклого неба, черное море и еле заметные очертания кораблей. Он сфокусировался на эсминце, доложил дистанцию и курсовой угол офицеру. Он должен целиться не туда, где корабль находился сейчас, а туда, где он будет к моменту подхода торпед. Траектория эсминца чертила линию по голому синему океану. Его лодка двигалась по другой линии; торпеды соединят их элегантной, однако непредсказуемой геометрией.
