Он знал, что ему придется поверить, чтобы идти к ней; он знал, что если он поверит, ему придется идти, даже зная, что это притворство. Он обнял ее и провел рукой по ее длинному телу, а она с легким стоном прижалась к нему. Он прислушивался к себе, ожидая, что появится то старое желание, которого он давно не испытывал. Если она пошла на это, он не хотел отставать, ему захотелось всегда ощущать ее близость.
Майским днем в Эджвуде Дэйли Алис сидела в гуще леса на гладком валуне, выступающем из довольно глубокого пруда. Пруд располагался в неглубоком ущелье среди нагромождения камней и был образован невысоким водопадом. Струи воды, стремительно неслись по ущелью и, ныряя в пруд, вели свой нескончаемый разговор, впрочем не лишенный интереса. Дэйли Алис прислушивалась к журчанию струй, хотя она уже слышала это много раз. Она была очень похожа на девушку с этикетки бутылки с содовой водой, хотя и была не так нежна и без крыльев.
— Дедушка Траут, — позвала она, обращаясь к пруду и снова повторила, — дедушка Траут.
Она подождала еще немного и, увидев, что ничего не произошло, взяла два маленьких камешка и опустив их в воду, постучала ими друг о друга. Звук под водой был похож на отдаленные выстрелы и звучали дольше, чем на открытом воздухе. Откуда-то из заросшей травой расщелины выплыла огромная белая форель-альбинос, без единого пятнышка, с розовыми глазами — огромными и торжественными. Непрекращающийся шум падающей воды, казалось, заставляет форель вздрагивать, а ее огромные глаза или мигали или дрожали от слез. Она уже не впервые задавала себе вопрос: могут ли рыбы плакать? Когда ей показалось, что рыба внимательно слушает ее, она начала рассказывать форели о том, как она приехала в Город и встретила этого человека в доме Джорджа Мауса и как она сразу поняла, или, по крайней мере очень быстро решила, что это был тот, кто был предназначен ей. Во всяком случае, ей казалось, что именно о нем говорил ей Спак когда-то давно.
— Зимой, когда ты спала, — стыдливо говорила она, водя пальцем по валуну, на котором сидела, улыбаясь и не поднимая глаз на форель, так как речь шла о любимом ею человеке, — мы… ну, мы встретились снова и дали друг другу обещание, ну ты понимаешь…
Она увидела, как рыба взмахнула своим бесцветным хвостом; она знала, что тема разговора была очень щекотливой. Девушка вытянулась на прохладном камне во весь свой огромный рост и с горящими глазами, сжав руками пылающие щеки, с пылом и смутной надеждой рассказывала о Смоки. Казалось, что рассказ не взволновал форель. Девушка ничего не уточняла. Тот, о ком она говорила мог быть только Смоки и никто другой.
— Ты думаешь иначе? Ты не согласна? — спрашивала девушка. — Они будут довольны?
— Помолчи, — мрачно сказал Дядюшка Форель, — кто знает, о чем они думают.
— Но ты говорил…
— Я только принес весточку от них, девочка. Не проси меня о большем.
— Но я не могу ждать вечно, — сказала она, поднимаясь, — я люблю его. Жизнь так коротка.
— Жизнь так длинна, — ответил Дядюшка Форель. Казалось его душили слезы. — Слишком длинна.
Он изящно шевельнул плавником и, взмахнув хвостом, ушел на глубину.
— Передай им, что я все равно приду, — закричала она вслед, пытаясь перекричать шум водопада. — Скажи им, что я сделаю это.
Но форель уже уплыла.
Она написала Смоки: «Я выхожу замуж, — и его сердце похолодело, когда он стоял у почтового ящика, читая эти строки. Потом он, наконец, осознал, что она имеет в виду его. «Всемогущая тетушка Облако очень внимательно прочитала карточки. Для всех будет лучше, если это произойдет в середине лета. Ты должен сделать это. Пожалуйста, пожалуйста тщательно выполни все указания, иначе я не знаю, что может случиться».
Вот почему Смоки шел пешком в Эджвуд со старой дорожной сумкой и заранее приготовленными сэндвичами. Вот почему он стал искать место, где бы он мог провести ночь — в соответствии с полученными указаниями он не должен был ни за что платить по пути в Эджвуд.
Он не заметил, как внезапно закончился промышленный парк и потянулись пригороды. Солнце уже стояло высоко, когда он повернул западнее. Дорога стала сужаться, на ней появились пятна гудрона и она стала походить на старый ботинок, который много раз побывал в ремонте. По одну сторону дороги расстилались поля и сбегали вниз к дороге фермы. Он шел, стараясь держаться в тени росших вдоль дороги фруктовых деревьев, которые широко раскинули свои ветви. Заросли пыльных, лениво покачивающихся на ветру сорняков, густо росли вдоль дороги, пробиваясь из-за заборов и окружая канавы. Он все реже и реже слышал шум автомобилей. Когда автомобиль поднимался на холм, мотор надрывно ревел и становился очень громким; машина проносилась мимо и постепенно мощный звук мотора затихал и совсем исчезал. Оставалось только жужжание мошкары, да шорох его собственных шагов по траве.
