Влага набегала на глаза, дрожала на краю век. Она смазывала, застилала все, что было перед ним, и Тимофей Ильич, еще ниже склоняясь седой головой в своем укромном уголке, горбя худую спину, смахивал ее с глаз неловкими движениями жесткой, морщинистой, иссеченной порезами и ссадинами руки…
Вчерашний воскресный вечер помнился Валере словно сквозь туман.
Начиналось все вполне прилично. Из общежития отправились с Колькой. План был – в кино, поглядеть американских полисменов – как они с бандитами перестреливаются. Но у касс была толкотня, не подступиться. Двинули прошвырнуться по «броду». Встретили еще двух дружков – Бориса и Славку, с тепловозоремонтного. На Славкиной патлатой голове боком сидела меховая шапчонка – только купил с получки.
– Гля, как Славик-то наш обкультурился! – сказал Колька, углядев обнову.
Шапчонку пощупали, повертели на все стороны, каждый примерил на себе. Дрянь шапчонка, девять рублей, но закон есть закон, прифрантился – не жмись, надо обмыть.
Славик не жался, достал трояк; остальные скинулись по полтиннику. Двинули в ближайший магазин. Водкой в воскресенье не торгуют, пить сухое – только за углы потом бегать. Купили пару бутылок «Красного крепкого» и тут же, зайдя во двор, выпили. Из горлышек. Посудой Борис замахнулся – кошка как раз вдоль стены бежала, хотел кошку дрызнуть, но разумный Славик перехватил его руку, оставил бутылки на снегу. Дворник утром подберет. Тридцать четыре копейки, все ему прибыток…
Двинули опять по «броду». Веселей стало.
У «Россиянки» толпились парни, все патлатые, девчонки в брюках-клеш. Стеклянные стены кафе, занавешенные изнутри, сотрясались от грохота электроджаза, в щели было видать столики, фужеры, бутылки с вином, пары в танце прыгают, вихляются.
Валера с приятелями сунулся было в дверь. Забаррикадирована, табличка – «Студенческий вечер». На дверях стража – парни с красными повязками. Колька и Борис стали рвать дверь, сцепились с парнями, но те – тренированные, гады, разрядники. Борьке мигом рот раскровянили, Колька вообще с копыт полетел, за ним – Славик. Без шапки. Шапка осталась там, за стеклянной дверью. А ее опять изнутри забаррикадировали, еще крепче.
Все вчетвером они стали бить в низ двери ногами, стучать кулаками в стекло, чтоб хоть шапку, сволочи, отдали, зима ж все-таки, шестнадцать градусов мороза, нельзя Славке без шапки, простудится человек…
Дежурные долго измывались за стеклом, кривили рожи, потом выкинули шапку на снег. Славик – он шапку под конец просил совсем жалобно, почти со слезой, – как шапка вылетела, сразу оставил жалобный тон, вскипел злобой:
– Ну ладно, гады, физики-математики! Я ваши фотокарточки запомнил! Еще повстречаемся! Я вам каждому на роже теорему Пифагора раздокажу!
– Давай, давай, вали, фиксатый, пока тебя самого на бином Ньютона не перекроили! – кричали физики-математики из-за стекла.
Тут милиционер показался с дружинниками. Нарочно медленно так, внушительно, бессловесно шел – чтоб нарушители сами смылись. Чтоб ему с ними не валандаться, в милицейский автофургон не тащить. А фургон, загодя приготовленный, тут же, неподалеку, у бровки тротуара стоял…
Магазины были еще открыты. Опять скинулись по рублевке, опять пару бутылок взяли, теперь – портвейна. Розового. Ничего другого не было, одна эта дрянь.
Дальше все понеслось как-то скачками, еще веселее.
В детском парке они оказались. Почему в детском – неизвестно. Шли вроде в сторону «Пролетария», Колька тянул – все ему хотелось еще раз полицейских поглядеть, уж больно они здорово из кольтов своих лупят: бац – и готов, бац – и готов.
В парке карусель скрипела, какие-то пацаны на ней крутились. Их согнали, сами крутиться начали. Двое – на скамейках, а двое – раскручивают.
В парке им скоро надоело – тьма, одни деревья кругом, потянуло в места людные, где жизнь и всевозможная деятельность, и минут через десять они уже ломились в ресторан на вокзале. Собственно, Борька, у него в кулаке рубли общие были зажаты, опять скинулись по бумажке, а они его только сзади подпихивали, помогали ему криком. Их не пускали, потому как не было мест, но места им были не нужны, – только бутылку в буфете взять, и опять они скандалили, лезли настырно, работали локтями. Славик снова обещал кому-то испортить фотокарточку. В трамвае, помнит Валера, ехали. Дверь на ходу дергали, – это Борис шутил, Славика хотел на ходу выбросить. А Колька наставлял на них пальцы пистолетом и кричал: «Бенц! Бенц!» – изображал, будто он американский полисмен и у него кольт в руке. Всем им было весело, и всё, что они делали, казалось им веселым, смешным, – для всех в вагоне веселым и смешным. Но пассажиры, дураки, почему-то кричать на них стали; какой-то военный, отставник, они всегда суются, порядки наводят, больше всех им надо, – приказал кондукторше на остановке двери не открывать, проезжать мимо, прямо до милицейского поста, чтоб там хулиганов, их то есть, забрали. Но они дверь все равно открыли, повыскакивали из вагона на ходу.
Вот такие получились у них вчера развлечения…