– Ничего, авось не попадут! – бодро откликнулся Максим Тимофеич, вытягивая лошадь кнутом по широкому заду.
Дребезжа, телега запрыгала по настилу из бревен и досок, проложенному по железным лодкам.
Хотя Максим Тимофеич ответил немецкому солдату бесстрашно, на самом деле он очень боялся того, что может случиться с ним в городе. Советские войска не смирились с его потерей, каждый день то в одном, то в другом его краю они бьют по городским кварталам из артиллерии; советских самолетов мало, но все же появляются и они, проносятся над самыми домами, лупят из пулеметов и бросают бомбы; подвернешься – и тебе достанется такой горячий гостинчик… Одно только помогало Максиму Тимофеичу двигаться навстречу опасности, тот факт, что не он первый, из села уже ездили в город с такими же пропусками, и ничего худого ни с кем не произошло, вернулись с богатой добычей, на зависть тем, кто тоже хотел бы разжиться городским добром, да нет такой возможности.
Тряское булыжное шоссе, взодранное гусеницами танков, исковырянное разрывами снарядов, в вывороченных, разбросанных камнях, вело с холма на холм. Максим Тимофеич, устав править между камнями и воронками, съезжал вбок, на мягкую землю, но узкие тележные колеса вязли в песке, телега грузла, лошадь быстро выбивалась из сил, останавливалась, запаленно раздувая бока. Куда ни взгляни по сторонам, везде глаза видели следы откатывавшегося к городу жаркого, беспощадного сражения: окопы, вырытые пехотой, глубокие кратеры бомбовых воронок, круглые, поверхностные плешины на желто-рыжем травяном войлоке от разорвавшихся мин. Как и по ту сторону Дона, чернели коробки сгоревших танков, с той лишь разницей, что почти все они были немецкие, с белыми крестами на облупленных, исклеванных осколками башнях. Завалясь набок, из орудийных окопов показывали свои длинные стволы противотанковые пушки, что остановили и умертвили эти танки, а потом были подбиты и искалечены сами. Как ни густ был запах гари и дыма, но, подавляя его, за горло схватывал зловонный смрад истлевающих в окопах и возле них трупов. В них уже не было объемности человеческих тел, тление плоско примяло их, они словно бы сами стремились уйти в землю, обрести для себя законное погребение, и наполовину уже погрузились в нее.
Но Максим Тимофеич не разглядывал то, что было вокруг, не удивлялся и не скорбел от множества побитых на своих позициях солдат, голова его была заполнена думами только о своей цели. Анна Матвевна, трясясь на телеге, тоже молчала, не роняя ни звука. «Что ж, такая доля, война – она война и есть, не мед сладкий…» – так, верно, с примиренной мудростью и как бы даже сострадая, ответил бы Максим Тимофеич, если бы кто-нибудь попался ему на пути и заговорил бы об этих следах давнего, еще июльского кровопролитного боя. Но Максим Тимофеич просто повторил бы принятое, без своего чувства, внутри у него было глухо и не затронуто, кроме Родьки у него больше не было сыновей, и он ничего не испытывал к этим мертвым воинам, среди которых, наверное, были и местные, даже из его села, а то и с одной с ним улицы. Максим Тимофеич улавливал от мертвецов только один тяжкий смрад, и всякий раз, когда зловоние становилось особенно сильным, зажимая ноздри, спешил поскорее проехать, взмахивая над лошадью тонким ремешком кнута…
Впереди, в дымной меняющейся мгле, проступая то четче, то снова теряясь, нарисовались бетонные башни элеватора, построенного перед самой войной. Булыжная мостовая стала ровнее, потянулись улицы из одноэтажных домишек.
Максим Тимофеич знал, куда править. Слушая рассказы тех, кто побывал в городе раньше, он уже заранее наметил себе маршрут. Он не стал останавливаться на первых улицах с деревянными и кирпичными домами, тесными двориками и обязательными садочками при каждом, он знал, улицы эти возникли недавно, дома эти построили выходцы из деревень, привлеченные городом, его заводами, возможностями заработков и жизни в нем; хозяева этих жилищ успели только кое-как обосноваться и еще ничего толком не завели, шарить тут напрасно, лишь терять время. Надо продвигаться ближе к центру, туда, где настоящий город – с большими многоэтажными домами.
На одном из перекрестков Максима Тимофеича опять остановили немецкие солдаты, застава или патруль – с тяжелыми колясочными мотоциклами, поставленными поперек мостовой. Несло густой белый дым, и Максим Тимофеич вынырнул из него на своей лошади совсем неожиданно для этих солдат. Они схватились за автоматы, но Максим Тимофеич поспешил заулыбаться и вынуть пропуск. Картонка с черным орлом, опирающимся когтями на свастику, произвела то же действие, что и у въезда на понтонный мост: в лицах солдат спали строгость и напряжение. Жестами рук они показали, что он может проезжать дальше, а один из солдат – с красными, разъеденными дымом глазами – проявил к Максиму Тимофеичу даже особое внимание: махнув в пролет затянутой мглой улицы, по которой правил Максим Тимофеич, он изобразил лицом и руками что-то такое, что надо было понимать, как большой пожар, и показал левее: вот так лучше, безопасней.
