Через несколько суток упорной топотни за объектом, получившим кодовое название «Хлыщ», на командный пункт посреди ночи явился не менее мрачный, чем она, Алаев и вручил Александру Николаевичу компактный диск со словами «это срочно» и «я буду у себя». Аникеев моментально почуял недоброе. Причем не только с этим диском связанное, а вообще – плохие предчувствия по поводу грядущих со дня на день, а то и с часу на час событий. Он прошел в свой закуток (командный пункт находился в подвале пошивочной мастерской и не располагал достаточными площадями), принял на грудь сто пятьдесят граммов коньяка и вставил диск в компьютер.
Запись предваряло вступительное слово Алаева, в котором он уведомлял Александра Николаевича о месте и способе получения данных материалов и просил прощения за низкое качество звука и малопонятную речь фигурантов. Местом оказался ресторан «Гурманоид», абсолютно противопоказанный электронным жучкам любой марки и выделки. Способом – пустой стакан, приложенный к перегородке, отделяющей один приватный кабинет от другого, и соединенный с длинной пластиковой трубой, выведенной через окно за пределы ресторана. Малопонятной речью – язык Гете, Шиллера и Гриммельсхаузена в его современной, изобилующей американизмами разновидности. Собеседники, впрочем, вполне могли бы разговаривать и на языке Пушкина, Гоголя и протопопа Аввакума, с актуальными вкраплениями быдлизмов, и тогда Александру Николаевичу не пришлось бы злоупотреблять паузой, чтобы сверять свою память со словарями.
Собеседников было двое. Один – ясно кто, а вот идентификация второго ввергла Аникеева в горечь разочарования. Вторым оказался его бывший мюнхенский учитель Хайнц Редер. Из контекста беседы напрашивался вывод, что знакомы они давно и особых иллюзий в отношении друг друга не питают. Их недоверие друг к другу в частности выражалось и в том, что каждый из собеседников потреблял за ужином свой персональный напиток; Гагома – легкое токайское, Редер – пенное баварское.
Аникеев опять воспользовался паузой, дернул вторую порцию коньяка и вернулся к своим иудам. Иуды же, словно по заказу, завели речь о своем подслушивателе. Причем Редера интересовало, что намерен предпринять его собеседник для того чтобы их общий друг направил свою неуемную энергию в нужное русло. Тогда как Гагома сгорал от любопытства относительно сведений об Анне Сергеевне Берг, добытых Редером в Вене по заказу Аникеева. Из уклончивых ответов Гагомы Александр Николаевич самоотверженно вывел нечто крайне для себя неутешительное. А именно: что действует он в точном соответствии с планами этого колдуна, которые он, кстати, весьма подробно изложил в подкинутых им инструкциях. (У Аникеева даже мелькнула сумасшедшая догадка, что и запись этого разговора он тоже прослушивает в полном соответствии с этими планами.) А из загадочных умалчиваний и туманных экивоков Редера вырисовывался банальный шантаж. Впрочем, сведения, которыми Хайнц собирался шантажировать свою жертву, Аникееву уже были известны, и ничего, кроме сочувствия к ней и сожалений по поводу зря потраченных средств и напрасно изведенного времени, не вызвали.
Запись оборвалась, Аникеев распечатал новую пачку сигарет, откупорил следующую бутылку коньяка. Выпил, закурил и горько задумался. О многом. В том числе о вещих своих предчувствиях. И очень вовремя. В дверь постучали. Дежурный со свежими новостями, подтверждающими его дар ясновидения на все худое.
Новостей было три. Одна очень плохая. Другая – еще хуже. Третья – вообще хоть застрелись!..
В очень плохой сообщалось, что детектив Петр Оленухин, исполнявший обязанности Аникеева, следующего в Харьков, бесследно исчез вместе с сопровождавшей его девицей. Предположительно, в направлении Рима…
Еще худшая новость состояла в том, что его бывший агент-стажер Алекс-Навигатор официально объявил власть мэра низложенной, переименовал Южноморск в Новокротон и поднял восстание новых пифагорейцев…
Застрелиться же уговаривала судебная повестка, в которой горсуд Харькова уведомлял гражданина РФ Аникеева А. Н. о возбуждении бракоразводного процесса со стороны гражданки Украины Аникеевой (в девичестве Ксении Артемовны Яковенко).
К чести Александра Николаевича следует сказать, что он недолго колебался ни с выбором modus-a operandi, ни с последовательностью этот modus operandi составляющих действий.
Побелел лицом Аникеев, достал из ящика стола любимый револьвер имени Смита и Вессона, навел на невидимую мишень и угрожающе процедил:
– Всё, сукины дети, вы меня достали!
