Потом, размышляя о впечатлении, которое Корсаков на нас произвел, я лишний раз понял разницу между логикой и красноречием: если первая воздействует на разум, то второе – на чувства; логика призвана убедить, красноречие – взбудоражить, разжечь слушателей, внушить им то, что угодно оратору. Что касается меня, то своей цели Корсаков добился – не зря я восхищался его умением говорить. Я был настолько ошеломлен, что поначалу и не сообразил, что бо`льшую часть ударов он наносил ниже пояса. А тогда, дай мне слово, я беспомощно провякал бы какую-нибудь чушь в свое оправдание и обиженно умолк.
Оглушенные, все молча смотрели на Корсакова. Опытный словесный боец, он выдержал долгую паузу без опасений, что контроль над аудиторией будет перехвачен. И продолжил нарочито спокойным, лишенным всякой патетики голосом, как бы подчеркивая полную ясность и решенность дела.
– Итак, предлагаю проинформировать руководство об окончании экспедиции и возвратиться в Вознесенскую, – сказал он и неожиданно улыбнулся. – А там, в неофициальной обстановке, сбросим с себя груз воспоминаний и простим друг другу накопившиеся грехи. Тем более, – пошутил он, – что приближается Масленица, и даже Алексей Архипович позволит себе забыть про сухой закон. Кто за, кто против, кто воздержался?
По замыслу оратора здесь всем полагалось вздохнуть с облегчением и улыбнуться. Но случилось совсем по-иному.
– Был у меня один знакомый, – ни к кому не обращаясь, вдруг сказал Ванчурин. – Как поддавал, норовил затеять драку, а потом лез целоваться.
– Петька Волчков, – догадался Чернышев. – Смеху было, когда на Филю Воротилина полез!
– Петька ж у вас в механиках ходил, – вспомнил Ванчурин. – И парень не дурак, и механик хороший, а оказался слабак. Где он, Архипыч?
– План помогает выполнять одному приморскому предприятию, – ответил Чернышев. – В неофициальной обстановке накопившиеся грехи смывает в ванне с холодной водой. Извините за шутку, Виктор Сергеич, это я специально, а то все серьезные, как на похоронах.
Глаза Корсакова быстро бегали с одного лица на другое.
– Многих достойных людей погубила водка, – с пониманием и даже скорбью сказал он. – Однако не будем отвлекаться…
– Вот именно погубила! – подхватил Чернышев. – Вы всегда умеете найти точное слово, иной раз хотел бы возразить, да не можешь. А почему погубила? Из-за нашего с вами доброго характера и всепрощенчества. Лежит себе пьяная харя в канаве, а мы: «Пьян, да умен, два угодья в нем!» Правильно, Паша…
– Архипыч, – не выдержал Ванчурин, – врежьте ему!
– …в газете пишет: «Пусть земля горит под ногами пьяниц и выпивох!» С другой стороны, если человек выпивает аккуратно… Был, Виктор Сергеич, у меня дед, не старший механик, которого мы в шутку называем Дедом, а всамделишный дедушка, батя моего бати, кочегаром, между прочим, на военном флоте служил. Борода – во, грудь, как у Фили, и ума палата, я потом вам его фотографию покажу. Водку дул, как воду, но дома, в кругу родной семьи. Откушает он, бывало, посадит меня, этакого постреленка, на колени и рассуждает: «Что, Лешка, человеку надо? Рюмашечку настоечки да графинчик водочки – вот человек и пьян; крылышко цыпленка да полпоросенка – вот человек и сыт; мягкую подушонку да молоденькую бабенку – вот человек и спит». А я ему…
– К черту! – Ванчурин встал, зло двинул кресло.
– Неужели не интересно? – удивился Чернышев. – Ладно! – Он ударил ладонью по столу. – Время дорого, как правильно и метко указал Виктор Сергеич. Насчет себя я совершенно с вами согласен: меня вы разделали под орех справедливо, а вот Пашу обидели зря, я бы на вашем месте перед ним извинился. Но это между прочим. Поздравляю вас, товарищи, с окончанием экспедиции! Выражаю искреннюю благодарность за долготерпение и самоотдачу и надеюсь, как говорится, на дальнейшие дружеские встречи.
Он подошел к телефону, набрал номер:
– Антоныч, пусть Птаха спускает шлюпку… Да, весь научный состав с вещами… Свяжись с «Буйным», попроси трап подготовить.
Он положил трубку на рычаги.
– Прошу, товарищи, спокойно, без особой спешки собрать вещи, будем переправлять вас на «Буйный». Не беспокойтесь, Васютин преотлично вас разместит, а через парочку дней встретимся в Вознесенской, подобьем, так сказать, бабки. Еще раз искренне благодарю!
– Чтоб меня разорвало! – Ерофеев вскочил, задержал Чернышева у самой двери. – Если вас оскорбили, зачем отыгрываться на нас? Не знаю, как другие, а мы с Алесем никуда не уйдем, у нас работы по горло.
– Экспедиция окончена, – сухо проговорил Чернышев. – Ни к одному из присутствующих я не имею никаких претензий.
– Бросьте! – махнул рукой Кудрейко. – Не дети.
– Алексей Архипович прав. – Корсаков поспешно встал. – Лично я предпочел бы возвратиться на «Дежневе», но, раз капитан приказывает, наш долг – повиноваться.
– А почему, почему приказывает? – неожиданно взорвался Баландин. Глаза его расширились, лысина пошла пятнами, уши запылали – в другой обстановке, наверное, это было бы очень смешно. – Теперь прошу выслушать меня!.. Алексей Архипович, пока вы не сядете на место, я не скажу ни единого слова.
