Маргарита, королева Наваррская, говорила, что после тридцати лет женщине пора менять эпитет «прекрасная» на эпитет «добрая». Я бы к этому добавила – мудрая, имея в виду, что выстраданное понимание жизни не променяла бы на девичью прелесть. Юный ум слишком подвластен страстям, а страсти плохой помощник в делах: когда ты пьяна от любви и видишь будущего мужа через брачную фату – берегись, подружка, уж не ждет ли тебя горькое похмелье! Недаром Вольтер писал, что первый месяц медовый, а второй полынный. Лучше дай себе срок, остынь, подожди, пока голова перестанет кружиться, и присмотрись: тот ли он, каким в самую черемуху казался? Заслуживает ли он такого бесценного дара, как твоя любовь?
Это теперь я такая умная – задним числом; десять-двенадцать лет назад я рассуждала по-иному. Мне и в голову не приходило, что Вася, готовый ради минутного свидания со мной неделю сидеть на гауптвахте, и есть мой суженый – «что нам дано, то не влечет». Десять-двенадцать лет назад Вася, родной на всю оставшуюся жизнь, не устраивал меня потому, что за него не надо было бороться.
Хотела я рассказать, как появился Сергей Хорев, как вспыхнула наша любовь, но не могу, рука не поднимается писать историю своей глупости. Скажу только, что никто – ни Вася, ни Дима, ни Слава, – никто меня не остановил, не нашлось человека, который бы мне сказал: «Не торопись, пока слепа! Через месяц ты вдруг обнаружишь, что твой любимый не очень умен, через два – что он сухой эгоист, а через три, потрясенная, поймешь, что он совсем не такой, каким ты себе его выдумала».
А если бы и нашелся такой человек, поверила бы ему? От любви словами не отговоришь, каждому человеку, как охотнику через джунгли, суждено прорубаться через собственные ошибки…
И все-таки для того, чтобы окончательно прозреть, нужно было случиться Большому Пожару…
Ладно, пора приступать к делу. Сначала о Зубове.
Музей схож с театром: если в нем нет изюминок, никакая реклама не поможет, зрителей придется затаскивать на веревке. Поэтому жизнь работника музея – это постоянная и изнурительная погоня за изюминками, или, как мы их называем, «сапогами Петра Великого». Нашему краеведческому музею не очень-то повезло: великие люди выбирали себе для рождения и проживания другие места, особых событий, потрясавших Россию, в нашем городе не происходило, мамонты в наших краях кладбищ не устраивали, Степана Разина он не заинтересовал, Емельяна Пугачева тоже, и лишь в Великую Отечественную город набрал силу – когда принял сотни эшелонов с Запада и развернул на своих окраинах заводы-арсеналы.
Так что нам приходилось лезть вон из кожи, чтобы отыскивать собственные, местные «сапоги» и завоевать расположение земляков. Каждый вновь обнаруженный экспонат вызывал ажиотаж и страстные споры: «сапог али не сапог»? Раскопанная археологами на территории области и реконструированная стоянка каменного века – определенно, «сапог»; средневековый пергамент с рисунком крепости, из которой родился город, – тоже, а вот главный «сапог», личный пистолет Пугачева, оказался блефом: специалисты установили, что пистолет был сделан никак не раньше девяностых годов XIX века, то есть лет через пятнадцать после казни Пугачева. Доказать подлинность исторических реликвий – вообще непростое дело, но у нас есть вещи и безусловные: редкая утварь русского Средневековья, копья, мечи и кольчуги, пушка с ядрами, произведения искусства и мебель XVII–XIX веков, автографы Чайковского и Римского-Корсакова, несколько писем Горького и Шаляпина, книги из библиотеки Чернышевского, шахматы Алехина и многое другое. Я уже не говорю о довольно богатом архиве, которым мне и приходилось заниматься.
Пожар возник на пятом этаже и распространялся выше, музей не пострадал, и свой рассказ с него я начала лишь потому, то в тот злополучный вечер мне в музей позвонил Зубов. «Кажись, нашел „сапог“, – с обычным своим сарказмом сказал он. – Прижизненный портрет Екатерины Второй, неизвестный, но определенно гениальный художник».
Понять, когда Зубов шутит, а когда говорит серьезно, было невозможно, но он уже не раз находил для музея интересные вещи, и я побежала наверх, в реставрационную мастерскую – небольшую комнату, которую Зубов выгородил для себя из выставочного зала. Он сидел за столом и рассматривал в лупу портрет: Екатерина Вторая в высоком парике, полное розовощекое лицо, надменный взгляд больших голубых глаз… Явная и весьма посредственная копия портрета императрицы из Петродворца!
– Но художник-то неизвестный, – иронически настаивал Зубов. – Согласен, копия плохая, зато владелец просит за нее сущие гроши – полторы тысячи.
Мы посмеялись и перешли на другие темы, ради чего Зубов меня и пригласил.
