Через три дня после ареста Андрюшки Мишка шел домой с педсовета, его остановили двое, предложили сесть в машину и привезли на Лубянку, к Лыкову. В кабинете был еще один человек с внешностью громилы, который сидел сбоку. Лыков многое припомнил Мишке: и врага народа отца, от которого Мишка не пожелал отказаться, и дружбу с идеологическими диверсантами братьями Аникиными, один из которых публично клеветал на товарища Жданова, а другой сочинял антисоветские пасквили, и прочее. Поэтому, предупредил Лыков, перед Мишкой имеются два пути: первый – отправиться на лесоповал лет на десять, а второй – чистосердечно доложить, как проходил антисоветский шабаш на дне рождения у Аникиных, кто и что говорил. Мишка ответил, что быстро, с первой чарки захмелел и ничего не помнит, после чего Лыков мигнул сидевшему сбоку громиле и тот дважды ударил Мишку, под ребра и в живот. Мишка упал, его вырвало, громила взял его за шиворот и усадил на стул, а Лыков снова спросил, не выбрал ли Мишка себе свой путь. Мишка повторил, что ничего не помнит, Лыков стал угрожать, вытащил из ящика стола и показал пистолет, но тут зазвонил телефон, Лыков снял трубку. Наверное, услышал что-то для себя приятное, потому что неожиданно пришел в хорошее настроение, сделал знак громиле, и тот ушел, и завел с Мишкой задушевный разговор о том, что каждый честный советский человек должен помогать органам в их борьбе с врагами народа, и он, Лыков, верит, что Мишка все припомнит и позвонит по этому – он дал бумажку с номером – телефону. Ну а если не припомнит и не позвонит – пусть пеняет на себя. Затем дал подписать бумагу о неразглашении, добродушно поведал о том, что происходит с теми, кто разглашает, и отпустил.
– Я думаю, что его повысили, перевели в другое место и он просто обо мне забыл, – продолжил Мишка. – Но это не все. Пока он говорил по телефону, я успел взглянуть на лежавший на столе листок бумаги. И я узнал почерк…
– Чей? – сдавленно спросил Вася.
– Павлика Морозова, – сказал я. – Верно, Мишка?
– Да, – кивнул Мишка. – Я узнал почерк моего ученика, Игоря Волохова. Но думаю, что подписали двое, Игорь и Юрий, они крепко держались друг друга.
– Почему ты столько лет молчал? – сурово спросил Вася.
Мишка понуро опустил голову:
– Я… боялся…
– Я сама позвала их на пельмени! – хватаясь за голову, воскликнула Птичка. – Они сидели целый час, ели и слушали! Будь я проклята! Будь я проклята!
– Простите меня, – скорбно сказал Мишка, – я боялся…
– Будь я проклята! – в голос рыдала Птичка. – Любимого… погубила… своими руками!..
Я сел рядом и стал гладить ее по голове.
– Плачь, родная, – говорил я, и у самого глаза были на мокром месте, – выплачь наше горе… Давайте, ребята, напьемся, авось станет легче. Не вернуть нам Андрюшку, мир его праху…
Так и закончилась эта история. Не стал я мстить – и Елизавету Львовну пожалел, и ее ни в чем не повинных внуков. И вообще не по душе мне мстительность, что-то в ней есть низменное, никого и никогда она не сделала чище и благороднее. К тому же не так уж долго осталось топтать землю, и за то время, что осталось, мне очень нужно «посеять доброе, вечное» в Андрейкиной душе и любить старых друзей. Теперь уже ничто нас не разлучит – «проверено, мин нет».
К двери книжного магазина одновременно подошли два молодых человека. Один из них вежливо посторонился, пропуская другого вперед, тот в свою очередь сделал широкий жест: проходите, мол, вы первым. Пока они обменивались любезностями, дверь захлопнулась, и молодые люди ошеломленно уставились на табличку «Закрыто на обед».
Жертвы хорошего тона взглянули друг на друга и рассмеялись.
– Чрезмерная вежливость вредна, как и всякое излишество, – нравоучительно изрек один из пострадавших. – Что же, однако, целый час делать? Я ведь специально сюда пришел!
– И я тоже, – ответил другой. – Но этот час нужно как-то прожить. Посидим в скверике? Будем знакомы: Борис.
– Георгий. Посидим, пожалуй.
– Говорят, «Утраченные иллюзии» в магазин привезли, – сказал Борис, усаживаясь на скамье.
– Этот слух и привел меня сюда. Вы любите Бальзака, Борис?
Борис неожиданно смутился, потом на мгновенье задумался и хитро взглянул на собеседника:
– Конечно. Отец, как говорят, современного реализма! Жаль только, что он искал спасения в клерикализме и абсолютизме. Но какая блестящая идея – представить общество в виде живого организма! Перенесение им в литературу методов Сент-Илера и Кювье делает его произведения необыкновенно последовательными, не правда ли?
– Вы, простите, не литературовед? – воскликнул Георгий, пораженный этим фейерверком ученых фраз.
Борис, видимо, ждал этого вопроса и улыбнулся:
– Нет, инженер-конструктор.
– Очень рад, Борис, что вы любите и так хорошо знаете Бальзака, он и мой любимый писатель. Интересно, какой из его романов производит на вас наибольшее впечатление?
– Трудно сказать. Дело в том, что я не читал ни одного…
– ??!!
