– Где мы? Я, кажется, продремала всю дорогу. – Она с силой потерла руками пылающий лоб. – Пора выпить спасшие нас уже однажды лекарства. Болеть мне сейчас совсем н к чему… А здесь и вправду мило… Окна закрыты и есть печь… Как тебе удалось взломать дверь?
– Отковырял железкой ржавую петлю. Она еле держалась – нам просто везет. Чудо, что я отправляясь за лекарствами, прихватил с собой сумку – в ней не только деньги, но и мои документы. – Жан-Поль высыпал на круглый непокрытый стол свое имущество.
– А это, девочка, для тебя. Аспирин, витамины и ещё какие-то таблетки. – Жан-Поль огляделся, рассматривая владения. – Да, здесь не просто будет обжиться. Я даже не знаю, где искать воду. А если честно признаться, до сих пор не в курсе, как готовить яичницу.
– Вряд ли тебе придется этим заниматься, я что-то не заметила кур. Похоже, селение давно вымерло. Воду следует искать в колодце, насколько мне известно из литературы, а дрова хранят в сараях!
Действительно, руководствуясь литературным опытом, очень скоро Жан-Поль принес ведро воды и радостно сообщил:
– В чулане полно дров, значит, будет и тепло, ведь печь на вид вполне крепкая.
– Ты можешь проглотить лекарство и немного отдохнуть, пока я съезжу за едой, – сказал Жан-Поль, вдохновленный своими успехами в растопке печи. Он даже заслонку не забыл выдвинуть, помня о трагической истории четы Золя.
– Нет! – испуганно вскочила Виктория. – Не оставляй меня здесь одну! Я совершенно не голодна. Тебе нельзя уходить – они могут прийти опять!
– Я с нетерпением жду, когда ты мне все же объяснишь, от кого мне предстоит защищать свою даму… Честно говоря, эта шутка со взрывом не в стиле ревнивых поклонников. При всем моем уважении к темпераменту твоих фэнов, думается, здесь что-то другое.
– Не знаю, кто преследует нас, честное слово. Там, в Венеции это был Клиф Уорни. Он выкрал меня и увез в мешке прямо с бала… Под носом у гостей и пропавшего куда-то Шнайдера.
– Не подумал бы, что Уорни столь романтически настроен – похищение на балу! Восхитительно старомодно. Вероятно, он помешался от любви, узнав о твоей помолвке.
– Клиф – сумасшедший, это точно. Ты даже не представляешь, какую месть он задумал для… – Виктория чуть было не сказала: "для Антонии Браун", но вовремя спохватилась. – Он избрал жуткую месть, – она вздрогнула от гадливости, вспомнив обнаженного фавна, его покрытую струпьями голову и ядовитый укус. Пальцы сами коснулись шеи в том месте, куда прижимались его губы.
– Меня чудом спас один паренек… в общем, он мой давний друг. Но мне пришлось сбежать.
Жан-Поль примостился на стуле, против дивана, развернувшись так, чтобы помешивать в печи прогорающие поленья и одновременно наблюдать за девушкой. Ее речь переходила в сонное бормотание, веки тяжело опускались – Я должна была уйти из его дома… потому что… Я люблю своего брата… Мы вместе купали блохастого щенка… – Виктория уснула, поджав колени и припав головой на подлокотник дивана.
"Милая, чудная, невероятная", – думал Жан-Поль, жадно вглядываясь в спящее лицо, стараясь запечатлеть в памяти эту фантастическую картину: тонущая в полумраке деревенская комната с пляшущими по углам тенями от горящего в печи пламени, громада старого деревянного шкафа, возвышающегося над диваном со спящей девушкой и замершие на стене ходики. Кукушкин домик с пучком засохших еловых веток, подсунутых под "крышу" и чугунными шишками вместо гирь. На темно-зеленых выгоревших обоях сохранились овальчики и квадраты от унесенных хозяевами фотографий. Жан-Поль поднялся, осторожно, стараясь не потревожить спящую, перетянул цепочку с шишкой и качнул маятник. Часы пошли, оставалось лишь поставить стрелки. Но их почему-то не оказалось.
Равномерное тиканье ходиков успокаивало, навевая воспоминания. Что за нелепый однобокий "роман"! "Та бабочка, которой невдомек о беге крови под атласной кожей…" Да, с этих пустяшных четверостиший все и началось там, у Динстлера. А может, раньше – ещё на Острове, когда шустрая длинноногая хохотушка сунула за шиворот серьезному естествоиспытателю маленькую древесную лягушку… Теперь Антонии принадлежат десятки стихов, да и все, что он сделал в науке. Все – ради нее. "Все для тебя. С тобою все в разлуке…" – начал он бормотать сонет, уже жужжавший в голове, и вдруг смущенный его двусмысленностью понял, что должен сейчас же рассказать спящей Тони то, о чем умолчали его письма.
…В университете Дюваль сразу попал в категорию преподавательских "любимчиков" – деликатный, застенчивый паренек явно не из породы подхалимов и сплетников. Это поняли довольно скоро и его однокурсники, смирившиеся с безучастностью Дюваля к "неформальным" проявлениям молодежной студенческой жизни. Правда, он занимался спортом и даже делал успехи в каратэ – но как-то незаметно, не кичась полученным черным поясом. Он отличался на диспутах и научных конференциях, не проникаясь гордыней. Похоже, у Дюваля начисто отсутствует тщеславие. Даже когда он ещё на третьем году обучения стал ассистентом Мейсона Хартли – светила мирового масштаба, об этом узнали очень немногие.
