Но об этом рассказывает в своих мемуарах, напечатанных также на меловой бумаге в Западной Германии, военный преступник Шелленберг. Он принадлежал к узкому кругу участников этой встречи. Пережив войну и Нюрнбергский процесс, он перестал чувствовать себя связанным штампом «Секретно» (не только на пригласительном билете).
Он пишет о пражской встрече Канариса и Гейдриха в мае 1942 г. следующее (насколько можно верить воспоминаниям военного преступника?):
«...Канарис чувствовал себя неуверенно, был явно недоволен и говорил, что дальше так продолжаться не может. Я заметил в нем тогда первые признаки внутренней усталости. Он даже был согласен пойти на обновление делового контакта с Гейдрихом... Встречу и переговоры я организовал как заседание обеих разведывательных служб. Гейдрих назначил ее на май в Пражских Градчанах. Канарис подчинился, и рабочее соглашение было сформулировано в новом виде...»
Значит, именно Канарис спешил в Прагу подать руку своему сопернику и капитулировать перед РСХА, «подчиниться», то есть согласиться с тем, чтобы в будущем его разведывательная служба в гораздо большей степени подпала под влияние гейдриховской «Зихерхайстдинст».
Откуда же проистекает та неуверенность, то беспокойство, которые принудили опытного игрока Канариса сделать ход, напоминающий жертву фигуры в шахматной партии?
Может быть, источник неуверенности и беспокойства в боязни, что где-то «не вышло» то, что давно уже должно было «выйти»? Поэтому он пришел к мысли, что лучше вовремя смириться, чем проиграть окончательно.
А может быть даже — это попытка обеспечить себе верное алиби перед лицом главарей РСХА?
Как бы то ни было, настроение Гейдриха во время товарищеской вечеринки вовсе не похоже на торжество фехтовальщика, которому, по всей видимости, удалось принудить противника отступить. Шелленберг, который тогда сидел за столом возле Гейдриха (ведь они были старые друзья) свидетельствует о его состоянии:
«Я готовился к отлету в Берлин, но Гейдрих попросил меня остаться. Я был очень утомлен, и меня нисколько не радовала перспектива вечеринки, которая, как обычно, завершится пьянкой. Но на этот раз на вечере велись дискуссии по весьма интересным вопросам, которые беспокоили Гейдриха. К моему удивлению, он раздраженно критиковал решение Гитлера взять в свои руки верховное командование вооруженными силами. Он не сомневался в способностях фюрера как полководца, но опасался, что для него это дополнительное бремя окажется непосильным. Потом Гейдрих начал поносить генералов из главного командования. «Все они глупцы и ничтожества», — злобно заявил он. Особенно возмущала его нехватка запасов для армии. Хотя геббельсовская кампания «зимней помощи» — сбор теплых вещей для войск — была проведена под обычные фанфары, она не могла помешать беде, которая уже обрушилась на нас.
«Если бы фюрер послушался моих советов», — вздыхал Гейдрих.
Встретив мой вопросительный взгляд, он рассказал о случае, который произошел с ним при последнем посещении главной ставки фюрера. Гитлер пригласил его, чтобы получить информацию по некоторым экономическим вопросам в протекторате. Гейдрих довольно долго ждал перед его бункером, когда, наконец, фюрер вышел наружу в сопровождении Бормана.
