- Право господина Кочева не открывать свой адрес, - отрезал майор, - он живет в демократической стране и пользуется гарантиями нашего законодательства. С кем я говорю?
- Со мной, - ответил Исаев и повесил трубку.
В тот же вечер Максим Максимович связался с профессором Штруббе, который отвечал за программу Исаева, и попросил внести коррективы для того, чтобы ближайшие три дня были у него совершенно свободными.
Назавтра Исаев посетил своего издателя, который третьим тиражом выпустил его монографию «Германия, апрель сорок пятого», и - впервые за все его поездки - не стал отказываться от предложенного гонорара. После этого он засел в библиотеке, пересмотрел гору литературы по математике и физике, сделал выписки из телефонных справочников Эссена, Киля и Гамбурга, связался по телефону с Мюнхеном и Франкфуртом и наконец нашел того, кого искал, - физика Рунге.
- Извините, что я к вам так поздно, доктор Рунге.
- Кто вы?
- Мое имя вам ничего не скажет, но дело у меня к вам крайне срочное.
Они стояли в дверях. Хозяин заслонил дверь и не приглашал гостя войти.
- Я сейчас занят. Очень сожалею…
- Минута у вас найдется?
- Минута - да. Только вряд ли «крайне срочное дело» можно решить за минуту.
- Это лицо вам знакомо? - спросил Исаев, показав Рунге маленькую фотографию.
- Очень знакомый молодой человек…
- Ему сейчас пятьдесят шесть.
- У меня плохая память на лица.
- Кто с вами работал в концлагере Фленсбург?
- Холтофф?
- Так это Холтофф или нет?
- Да… Пожалуй что… Мне кажется, что он, но я боюсь ошибиться. Хотя нет, точно, это Холтофф.
- Теперь посмотрите на это фото.
- Тоже он. Так постарел… Неужели жив?
- Ну а если жив, тогда что?
- Покажите оба фото еще раз.
- Может быть, нам все же договорить у вас в доме?
- Прошу. - Рунге пропустил Исаева в комнаты.
- Вероятно, вы сначала спросите, знаю ли я адрес Холтоффа, и сразу позвоните в федеральную комиссию по охране конституции?
- Я ни о чем вас не спрошу.
- Все надоело?
- Просто мне надо кончить работу, которой я отдал последние десять лет, а если я обращусь к властям, меня начнут таскать по комиссиям, комитетам и подкомиссиям… Я прошел через все это. Допросы, очные ставки, свидетельские показания в суде, оправдание обвиняемых…
- Все-таки Кальтенбруннера повесили…
- А остальные? Где Бернцман? Зерлих? Айсман? Где они? Бернцман в земельном суде. Айсман у Дорнброка. Зерлих в МИДе…
- Вы пропустили Штирлица, господин Рунге.
- Штирлиц спас мне жизнь.
- Если бы война продлилась еще месяц и русские танки не вошли в Берлин, Холтофф бы вас прикончил, несмотря на все старания Штирлица.
- Вы хотите, чтобы я предпринял какие-то шаги?
- Да.
- Зачем это нужно вам, если я не хочу этого? Я, которого Холтофф мучил, кому он прижигал сигаретой кожу, кого он поил соленой водой? Зачем это нужно вам, если я этого не хочу?
- Зло не имеет права быть безнаказанным, господин Рунге.
- Он одинок?
- Пять лет назад у него родился внук.
- Наши внуки не виноваты в том, что было.
- Верно. В этом виноваты деды.
- Объявив войну, я принесу зло его жене, детям, внуку. Вы призываете меня к мести, а я против мести. Чем скорее мир забудет ужасы нацизма, тем лучше для мира. Надо забыть прошлое, ибо, если мы будем в нем, мы не сможем дать будущее детям.
- Забыть прошлое? Очень удобная позиция для негодяев.
- Вы у меня в доме… Я не имею чести знать вас, но просил бы выбирать точные формулировки.
- Я точен в выборе формулировок. Нас здесь никто не слышит, надеюсь?
Рунге ответил:
- Нас здесь никто не слышит, но мое время кончилось. Так что, - он поднялся, - всего вам хорошего. Ищите мстителей в других местах.
- Сядьте, господин Рунге. Я не собираюсь забывать прошлое. Я не забыл, какие вы писали показания в первые дни после ареста. Я не забыл, скольких людей вы ставили под удар своими показаниями. Я не забыл, как на допросах вы клялись в любви и верности фюреру.
- Штирлиц…
- И благодарите бога, что я не приобщал ваши доносы к делу, иначе вам было бы стыдно смотреть в глаза Нюрнбергскому трибуналу, где вы вели себя как мученик-антифашист. Я имею слабость к талантам, поэтому я изъял из дела все ваши гадости и оставил лишь необходимые клятвы в лояльности. Благодарите бога и меня, Рунге, что по вашим доносам не посадили никого из ваших коллег. И прозрели вы не в тюремной камере. Вы прозрели, когда я отправил вас в спецотдел лагеря, в удобный коттедж. Вас поили кофе и кормили гуляшом, но на ваших глазах вешали людей, а там были талантливые люди, Рунге, очень талантливые люди. И не моя вина, что вас там начал пытать Холтофф, - тогда я уже не мог помешать ему…
- Штирлиц?!
- Штирлиц… Вы правы, я - Штирлиц.
Рунге отошел к окну. Он долго молчал, а потом повторил:
- Штирлиц…
Исаев усмехнулся:
- Штирлиц…
Рунге долго стоял возле окна и курил. Не оборачиваясь, он тихо сказал:
- Я напишу все, Штирлиц. Вам я готов написать все. Диктуйте.
- Нет… Господь с вами… Я пришел не для того, чтобы диктовать… Я пришел для того, чтобы вы не забывали… Я не хочу, чтобы Холтофф повторял с вашими внуками то, что он делал с вами…
- Доброе утро, могу я поговорить с майором Гельтоффом?
