- О концерне Геринга, вероятно, нет смысла говорить, - отхлебнув молока из высокого стакана, заметил Джон Лорд, - это дело обреченное, Геринг есть Геринг… Ну а Дорнброк есть Дорнброк.
Дигон молчал, он не говорил ни слова, неторопливо потягивая холодную воду: американцы быстро приучили немцев во всех ресторанах подавать к обеду воду со льдом…
- Сколько ему дадут? - спросил Дигон. - Или все-таки повесят?
- Я бы не стал вешать солдат, которые выполняли приказы своего командира, - заметил Лорд. - Дорнброк - единственный, кто не имеет широких связей с деловым миром за рубежом, он всегда ориентировался лишь на Германию.
- А сколько он выкачал из оккупированных стран? - поинтересовался Дигон. - Или это сейчас не в счет?
- Отчего же, - ответил Джон Лорд. - Это в счет, конечно. Если хотите, можете дать на него письменные показания в связи с гибелью вашего брата. Я приобщу эти показания к делу, и они хорошо прозвучат на процессе.
- В таком случае я бы просил вас ознакомить меня с расследованием по поводу гибели Самуэля.
- Попробуем, - ответил Лорд, - только стоит ли бередить незажившие раны?…
Они молча смотрели друг на друга - Дорнброк и Дигон. Дигону показалось, что он сейчас слышит, как в жилетном кармане тикают большие карманные часы - подарок Самуэля ко дню его двадцатилетия.
- Садитесь, пожалуйста, - сказал Дорнброк, указав рукой на круглый металлический табурет.
- Это я говорю вам - садитесь. Садитесь, Дорнброк.
- В таком тоне разговор у нас не пойдет.
- Он пойдет именно в таком тоне. Я пришел к вам как к убийце моего брата.
«Все-таки невоспитанность - несчастье американцев, - подумал Дорнброк, садясь на свою железную койку, - и винить их в этом нельзя. Это то же, что винить бедняка в бедности».
- Какие у вас основания считать меня убийцей вашего брата?
- Если бы у меня этих оснований не было, я бы не говорил с вами так.
- Прежде чем я попрошу охрану прекратить ваш визит, запомните, пожалуйста, господин Дигон, номер счета в лозаннском банке на ваши сорок три миллиона долларов - я перевел их туда на имя Самуэля К. Дигона: 78552.
- Я бы приплатил вам еще сорок три миллиона, если бы вы тогда спасли жизнь Самуэлю.
- Вы не знали, что такое нацизм. Угодно ли вам выслушать, какую роль сыграл я в этой трагедии?
- Значит, вы сыграли роль в этой трагедии?!
- Гейдрих - вам говорит что-нибудь это имя?
- Да. Это начальник вашей тайной полиции.
- Он вызвал меня и попросил поехать на дачу, где содержался ваш брат. «Вы ведь знакомы с ним?» - спросил он. «Да, - ответил я. - Не коротко, мы имели несколько дел в двадцать седьмом году». - «Уговорите его согласиться с той версией, которая предложена Эйхманом, и мы отпустим его в Америку. Если он пообещает молчать в Штатах о том, как его обрабатывали, но не сдержит своего слова, тогда мы покажем вам, как у нас обрабатывают на Принц-Альбрехтштрассе». - «Я не хочу быть негодяем, обергруппенфюрер. Я хочу, чтобы вы дали мне слово германца: если Дигон будет молчать о том, как его мучили, вы отпустите его». - «Я даю вам такое слово». И я приехал к Самуэлю, и он сказал мне, что ему предлагает Эйхман. «Но я вернусь домой, - сказал он, - и там расскажу все, мой друг, все!» - «Это погубит меня здесь, - сказал я ему, - я выступаю гарантом за вас перед властями». - «Что они могут без вас? - спросил он. - Что? Вы даете им те мощности, которыми они угрожают миру. Ну выступите на пресс-конференции и скажите, что я, подлый еврей, обманул вас и что все сказанное банкиром - ложь и клевета на рейх». Я не хочу лгать вам, господин Дигон, я уговаривал Самуэля не делать этого, не ставить меня под удар. Он был неумолим. В конце концов мы сговорились на том, что он, вырвавшись из Германии, обрушится на меня с нападками как на пособника нацистов, как на их адвоката и таким образом оградит меня от кар гестапо. Назавтра меня вызвал Гейдрих и сказал, что моя запись беседы с Дигоном у него на столе. И он дал мне послушать эту беседу. Я виноват в глупости, в доверчивой глупости, но больше я ни в чем не виноват. А потом Гейдрих напечатал в газетах, что мне передаются деньги «еврейского банкира Дигона». Теперь вы вправе вынести свой приговор.
Дигон даже зажмурился от ненависти. Он сжал кулаки, чтобы не дрожали пальцы. «Ты будешь отмщен, брат, - сказал он себе, - я брошу этого наци под ноги, как на закланье… Ты будешь отмщен, Самуэль…»
- Что ж, эта версия точно учитывает всю механику вашего проклятого государства… Вы очень страшный человек, Дорнброк… Все дело брата хранится у меня в фотокопии. И даже сообщение службы наблюдения, почему запись беседы прекращена. Вы тогда вместе с Самуэлем вышли из комнаты, опасаясь прослушивающих аппаратов. Не так ли? А вот ваш разговор с Эйхманом у меня есть.
- Это фальшивка Гейдриха.
- Есть показания охранника и врача.
- Это люди гестапо.
Дигон поднялся с табурета, подошел к Дорнброку и ударил его кулаком в лицо. Потом он свалил его на пол и начал топтать ногами. Это была страшная сцена: седой, высокий, как жердь, Дорнброк лежал на полу, а маленький, багровый, в слезах Дигон, сопя, топтал его ногами.
