- У нас диктофоны. С записанными пленками. Всегда знаешь, что за чем идет: после Элвиса Престли - Рэй Конифф, а потом «поп-мьюзик». А когда слушаешь транзистор, надо напрягаться, потому что обязательно будут какие-нибудь неприятности. Надоело… Пугают гибелью от бомбы, пугают гибелью от русских, пугают гибелью от таяния льдов и загрязнения атмосферы…
Берг рассмеялся.
«Прекрасное доброе животное… Тот, кто на ней женится, будет самым счастливым человеком, - подумал Берг. - Она отплатит за нежное чувство привязанностью на всю жизнь».
- Ну хорошо, - сказал он, - пошли дальше… Если хотите курить - курите. Я, в общем-то, всем запрещаю курить. У меня язва… Жую протертые котлетки и боюсь табачного дыма…
- Вы похожи на Спенсера Тресси, вам говорили?
- Говорили. Он приезжал ко мне, когда они снимали «Нюрнбергский процесс». Славный старик.
- И вы тоже очень славный.
- Что?!
- Я говорю, что вы тоже очень славный старик. Сейчас совершенно невозможно иметь дело со сверстниками. Их интересует только социология, Маркузе и Режис Дебрэ. Только ваше поколение умеет понимать женщину. Нет, я не психопатка, я просто всегда говорю то, что чувствую. Знаете, я очень смеялась, когда прочитала у Франса - «думающая женщина». Таких нет. Есть женщина чувствующая и нечувствующая…
- Пойди вас разбери, - неожиданно для самого себя сказал Берг и почувствовал, что краснеет.
- Прокурор, вы девственник?… - спросила Урсула.
- Сколько вам лет, Урсула? - перебил ее Берг.
- Двадцать.
- Можно задать вам нескромный вопрос, не относящийся к нашей беседе?
- Я знаю, о чем вы хотите спросить. Да, да, в пятнадцать. Меня поторопили. Да и я не очень-то хотела стоять на месте. Я никого не виню. Я понимаю вас, вы правы. Мы обвиняем ваше поколение, но сами тоже хороши… Но ведь мы ничего не можем изменить: идеи - ваши, танки - ваши и бомбы - ваши. Нам остается только болтать и рвать мясо руками. А этот красный мне очень понравился. Он мужчина, настоящий мужчина…
- Вы были близки с ним?
- Я отвыкла от таких формулировок… Конечно… Если считать соседство за столиком, то мы были очень близки.
- Как же вы определили, что он настоящий мужчина?
- Не знаю. Почувствовала. Он не пускал дым ноздрями, не скорбел. Веселый парень, который знает дело и умеет отстаивать свою точку зрения. Словом, я бы хотела иметь его другом. Мой отец всегда говорил, что надо дружить с мальчиками. Он говорил, что они могут отлупить, но не предать… А что с ним? Он шпион? Вообще, он подходит к роли шпиона…
- Он исчез. Его ищут уже неделю. Говорят, что он решил остаться у нас. Он сказал якобы, что не хочет жить в условиях коммунистического террора…
- Что за ерунда! Он рассказывал мне про то, как они с друзьями уезжают осенью охотиться в тайгу под Софией…
- Разве под Софией есть тайга?
- Ну, значит, под Москвой. Откуда я знаю, что у них там есть. Но мне впервые было интересно слушать про красных, когда он говорил, как они там живут, разводят костры в тайге, как пьют молоко и какие рассказывают друг другу анекдоты… Он говорил, что собирается дней через пять, как только вернется домой, сразу же уехать на охоту.
- Попробуйте вспомнить, Урсула, как он сказал это?
- Я не попугай. Он сказал, что как только вернется домой и кончит все свои бюрократические дела… Я еще тогда спросила его: «Неужели у вас есть бюрократы?» А он нагнулся ко мне и сказал на ухо: «Есть». И засмеялся. Он смеялся очень хорошо - всем лицом… Погодите, вот еще что он мне говорил… Он говорил: «Ульм нападал на меня все время: «Все же Судеты - это немецкая земля!» А в Судетах, в Чехословакии, помимо того, что это чешская земля, - самые богатые в Европе залежи урана. Неужели тебе нужно, чтобы ваши сволочи имели свою бомбу?» Конечно, я сказала, что мне не нужна бомба… Ни наша, ни их…
- Вы не обиделись, когда он сказал «ваши сволочи»?
- А по-вашему, Шпрингер и Тадден ангелы?
- Значит, иногда вы слушаете транзистор, если знаете про Таддена и Шпрингера?
- Да нет же… Все мои друзья мужчины говорят об этом - одни ругают, другие хвалят. Но мне Шпрингер не нравится, потому что у него слишком красивенькое лицо.
- Кочев ничего не говорил вам, собирается он сразу же уходить в восточный сектор или у него остались какие-то дела у нас?
- Нет. Он мне ничего не сказал об этом. А, нет, погодите… Он сказал, что хочет зайти попрощаться с профессором… Я не помню его фамилию. Может быть, Пфейфер? Социолог. Ульм у него занимается. А потом сказал: «Если хотите, берите ваших друзей, и вечером, на прощание, перед отъездом, все выпьем пива. У вас, - он добавил, - пиво лучше нашего, я здесь все время пью пиво».
- А куда он вас пригласил? - Берг замер и чуть подался вперед. - Не помните?
- Не помню.
- Но он называл вам вайнштубе или вы просто забыли сейчас?
- Не помню, господин добрый прокурор… Ага! Я - гений! Все говорят, что я дура, а я - гений! «Ам Кругдорф»! Он еще говорил, что «круг» пришло к ним от нас. У русских казаки собирались «на круг» после войны с нами… Не этой, а какой-то другой, когда казаки брали Берлин…
