«Так же пил Ганс, - вспомнил он, - значит, прирежут меня или траванут, как бедного Дорнброка. И у него так же тряслись тогда руки. Только у меня дрожь мельче, чем у него. Как озноб. А у него руки дрожали в те моменты, когда он после глотка смотрел на меня и ждал ответа, а я думал, что он несет бред. Миллиардерским сынкам можно нести бред. Мне надо молчать, чтобы иметь возможность выразить свои мысли в фильме, не пугая заранее продюсера. А им можно говорить все, что заблагорассудится, этим сынкам… Вот как можно обмануться, бог мой, а?! Больше всех в его гибели виноват я… Выходит так… Только у него тряслись руки, потому что он впервые решил стать гражданином, а у меня руки трясутся потому, что я и сейчас не могу стать мужчиной. Какой там гражданин… Мразь, настоящая мразь…»
Облака под самолетом громоздились огромными снежными скалами. Они были пробиты наискось сильными сине-красными лучами заходящего солнца. Здесь, в Азии, они были какие-то особые, эти облака. В Европе они были плоские, а здесь громоздились, словно повторяя своей невесомостью грозные контуры Гималаев.
«Но все-таки Нора напутала в главном, - подумал Люс, сделав еще один глоток, - она смешала доброту с безволием. Она решила, что я безвольная тряпка, и сказала мне, что я женился на ней из-за ее наследства. И этим она угробила наш альянс, именуемый католическим браком. Это значит, я жил десять лет с человеком, который не верил мне ни на йоту. Хотя Паоло прав - все от комплекса… Наследство папы-генерала… Мы получили от него в подарок «фольксваген», прошедший сорок две тысячи… Конечно, я женился на этом «фольксвагене», на ком же еще?! «Мы не можем разойтись, потому что у нас дети!» Но я ведь плохой отец, по твоим словам! А ты отменная мать! «Кому нужны твои фильмы?! Кому?!» Все верно. Никому. Дерьмо, а не фильмы. А вот этот может получиться. Потому что продюсеры под него не дали ни копейки… А тебе, моя радость, придется пойти поработать в оффис… Триста сорок марок в месяц - за культурные манеры и благопристойную внешность. Если человеку говорить десять лет, что он свинья, он в это уверует - так, кажется, в пословице? Но я пока еще капельку верю в то, что остаюсь человеком…»
Он купил билет из Берлина с десятичасовой остановкой в Венеции. Там он сразу же поехал по главному каналу, сошел на Санта Лючия, не доезжая остановки до площади Святого Марка, чтобы еще раз - второй раз в жизни - пройти по махоньким улочкам, мимо «Гритти», выпить чего-нибудь крепкого в павильоне на набережной, который всегда пустует, несмотря на рекламу и рисунки с обещанием самых дешевых блюд: англичанам - английских, янки - американских… Этот несчастный павильон всегда пустует, потому что Хемингуэй обычно пил в соседнем «Гарри».
Там, постояв на площади, Люс мучительно вспоминал название римского фонтана, куда надо бросить одну монету, чтобы вернуться в Вечный город, две - чтобы жениться на любимой, а три монетки надо кидать тому, кто хочет развестись…
«Почему я уперся в этот проклятый фонтан? - подумал тогда Люс. - А, ясно, просто здесь, на Святом Марке, нет фонтана, а моя мещанская натура вопиет против этого: такая громадная площадь - и без фонтана. А поставь на ней фонтан - все бы рассыпалось к чертовой матери: гармония разрушается одним штрихом раз и навсегда».
Он сел на пароходик, который отходил на остров Киприани, и поехал к жене и детям. Он ехал лишь для того чтобы сказать Норе о разводе и оговорить все формальности.
…Разговор на Киприани был долгим, хотя Люс уверял себя, что он едет к ней на пять минут и на час - к детям.
- Если ты приехал только для того, чтобы сказать мне о разводе, - побледнев, сказала Нора, - тогда тебе незачем видеться с детьми: они все понимают, это садизм по отношению к ребятам. Я к этому привыкла, но я не думала, что ты можешь быть таким жестоким и по отношению к детям…
«Хорошо бы взять с собой камеру, - думал он о постороннем, чтобы не взорваться и не нагрубить, слушая вздор, который несла Нора. - Хотя лишний груз… Багаж стоит чертовски дорого… А сколько потребуется пленки? Оставить в номере нельзя - засветят… Нет, надо надеяться на блокнот, диктофон, а главное - на память. Но какая же сволочь этот Карлхен - как он трусливо убежал от меня! Есть фанатики-ультра: правые и левые. А этот фанатичный центрист: во всем и всегда - с властью! С любой, но с властью!»
- Когда я приехала от дедушки, ты развлекался у проституток! Да, у проституток в Мюнхене! Мне сказала об этом Лизхен!
