Прошли по коридору и оказались в просторной комнате, заставленной книжными полками. Запах пыли и затхлости бил в нос. Я едва не чихнул и с трудом притерпелся.
– Садитесь, Виктор, – он указал на старомодный диван с высокой спинкой, покрытый облысевшей медвежьей шкурой.
– Давно вы из Москвы? – Он грузно опустился на другой конец дивана, пружины снова печально взвизгнули, и снова всклубилась пыль, но он этого не замечал.
– Вчера прилетел. Три часа лета.
– За три часа вы перенеслись из Москвы в Бельгию? – Он картинно всплеснул руками, продолжая разгонять пыль над диваном. – Подумать только, всего три часа! В девятьсот двенадцатом году я добирался сюда четыре дня, а теперь всего три часа…
– Так вы уехали из России до революции? И с тех пор не бывали на родине?
– А зачем? – ответил он вопросом. – Когда началась первая мировая война, я понял, что в Россию уже не вернусь. Капиталы мои лежали в швейцарском банке, я путешествовал по разным странам и в конце концов облюбовал этот прелестный уголок в предгорьях Арденн. В маленькой стране всегда больше свободы, и жизнь экономнее. Сразу после войны я построил этот дом, приобрёл кое-какую недвижимость. Мой капитал с тех пор учетверился. Мне здесь нравится. А в России уже тогда было слишком много правил…
– Кстати, Роберт Эрастович, – прервал я его, – разрешите вручить вам подарок: виды социалистической Москвы, – я протянул ему конверт с цветными открытками, но он лишь мельком глянул на них и отложил в сторону.
– Да, Россия сейчас великая страна, – небрежно бросил он. – Запускает спутники, строит гигантские гидростанции, взрывает бомбы, но какой ценой достигнуто все это?
– Ценой революции, – парировал я.
– Да, да, именно ценой революции, – снисходительно согласился он. – Впрочем, не будем заострять наш политический диспут, вы ведь не за тем сюда прилетели, чтобы обращать меня в свою веру.
– Ни в коем случае! Мой визит носит частный характер.
– Весьма похвальное деяние. Дети должны знать про своих отцов. Я ещё позавчера узнал о вашем предстоящем приезде и был уверен, что вы не минуете меня.
– Антуан вам сказал?
– Не помню, кажется, он, – чёрный монах помедлил. – Да, да, именно он. Кто же ещё мог мне сказать? Итак, я готов выслушать ваши вопросы.
– Когда отец пришёл к вам?
– Это было в сорок третьем, в марте, – он соединил ладони и на мгновенье задумался. – Да, в марте, я хорошо помню, потому что на улице ещё лежал снег, а в комнате топился камин. Его привёл ко мне полицейский. У вашего отца были обморожены ноги, он еле двигался. Одежда висела клочьями, ни разу в жизни я не видел человека в таком горестном состоянии. Он вошёл сюда с опаской и даже кричал, что лучше погибнет, но не дастся в руки бошей. Я объяснил ему, что в этом доме ему нечего бояться. Услышав русскую речь, он несколько успокоился. Я сказал, кто я такой, обещал помощь и сочувствие. Тогда он признался, что убежал с товарищем из угольной шахты, это севернее Льежа. В первую же ночь они потеряли друг друга. Несколько суток Борис, хоронясь от людей, шёл к югу, в арденнские леса, и ничего не ел. Наконец он не выдержал, высмотрел дом победнее и постучался. Так он попал в нашу деревню. Я ещё раз успокоил его, и он заснул. На другой день я дал ему одежду. Однако оставаться в моём доме было все же опасно, потому что меня иногда посещали гестаповские офицеры, хотя ещё в сороковом году я согласился сотрудничать с английской разведкой. К сорок третьему году мы уже имели довольно разветвлённую сеть, в каждой деревне находился свой человек, а динамит и бикфорд мы прятали в лесу. Поэтому на другой день, когда Борис отдохнул и переоделся, я отвёл его в дом Эмиля Форетье, отца Антуана. Этот дом стоял на отшибе, там было безопаснее всего. Но Борис несколько раз приходил ко мне по ночам, я давал ему уроки языка. Он был очень сообразительный и мгновенно все схватывал. Каждый раз он спрашивал: когда же ему дадут оружие?
На столе зазвонил телефон. Звонок был так резок, что я невольно вздрогнул.
Мариенвальд взял трубку и, красиво грассируя, заговорил по-французски. Я вылавливал из его речи отдельные слова: свидание, адвокат, подарок, гостиница, море. Похоже, Мариенвальд был чем-то недоволен, впрочем, я не особенно понимал, да и размышлял больше о своём. Отец пропал без вести в августе сорок первого, а сюда пришёл в марте сорок третьего. Двадцать месяцев плена. И я никогда не узнаю о том, что там было. Двадцать месяцев, шестьсот дней, невозможно даже представить это…
Он снова опустился на диван, взметнув пыль.
– Итак, на чём же мы остановились?
– Отец не рассказывал вам, как ему удалось бежать из плена?
