— И супостатом, говорили раньше. Ну, рассказывай, как у тебя. Если обман есть у тебя в груди, врагу от смерти не уйти. Стихи, мною сочиненные, плохие, но верные. Показывай, как врага надуваешь. Где у тебя пехота?
— Вся по хатам, товарищ командарм. Человек по пятьдесят в каждой хате. Четыре деревни сегодня ночью заняли.
— Ну, и толкутся, видно, во дворах.
— Нет. Все в хатах. Выходят только… только… как бы сказать?
— А ты прямо, не девушки ведь мы…
— Выходят только до ветру и то поодиночке.
— «До ветру»? Хорошее слово-то какое. Так. Ну, а как на передовую переправишь? Ночью ведь придется. Вдруг до места не дойдут — спутаются? Такая каша может завариться.
— Каши не будет. К месту для каждого батальона проведена проволока, товарищ командарм. Командир роты идет, притрагиваясь к проволоке рукой, а вся рота в молчании за ним.
— Ух ты, молодец! Это надо всем передать. А к двум успеешь?
— В двенадцать ночи все будут на месте, товарищ командарм.
— Пока что, — повернувшись к Николаю Кораблеву, смеясь, произнес Анатолий Васильевич, — пока что, мне кажется, Нарымом и не пахнет. Так, что ль, Макар Петрович?
Макар Петрович буркнул:
— Угу.
— Без сигнала батальона на исходное не подавай. Дам знать. Ну, а с девушками как? — неожиданно задал вопрос Анатолий Васильевич.
Михеев вспыхнул, стушевался, потом, открыто глядя Анатолию Васильевичу в глаза, сказал:
— У нас этого нет, не водится, товарищ командарм.
— У тебя дочки нет? Ага. Есть. Семь лет? Так вот представь себе, ей восемнадцать, ее комсомол мобилизовал на фронт. Пришла. Может, даже сама попросилась. И таких ведь много. За родину драться. Пришла к Михееву. Мужик нестарый, красивый, да еще Герой Советского Союза. Романтики-то сколько! Уважения-то сколько! А Михеев — не ты Михеев, а другой Михеев — зазвал ее к себе и обманул. Представь теперь: ты, отец, едешь на фронт проведать дочку… а дочка обманута. Как тебе? А? Ну!
— Я бы убил такого… за дочку, — возмущенно и зло произнес Михеев, покраснев.
— Убил бы? Ну, вот видишь, за свою дочку убил бы… Жалейте их, девушек наших. Жалейте, как дочерей своих.
В комнату почти неслышно вошел Пароходов. Ночь он, видимо, совсем не спал: лицо у него помятое, глаза красные, на руках надулись жилы. Кивнув всем, он сказал:
— Здравия желаем, — и особенно тепло Михееву: — Здорово, Петр Тихонович, — затем сел на стул, добавил: — Рокоссовский приглашает к себе. Поедемте. Ну, а как вы живете, Николай Степанович? Слыхал, сегодня пороху понюхали?
Николай Кораблев хотел ответить, но в эту минуту поднялся Анатолий Васильевич и растерянно посмотрел сначала на него, потом на Пароходова. Тот, догадавшись, просто сказал:
— Николай Степанович, у нас в армии хозяин — командарм: кого хочет, того к себе и приглашает. А там, в штабе фронта, хозяин — Рокоссовский. На вас мы разрешения не имеем.
— Вот именно. Вот именно, — подхватил Анатолий Васильевич. — Поймите нас, Николай Степанович, и не обижайтесь.
Колючая обида скользнула было по сердцу Николая Кораблева, но он подавил ее.
— А я и не обижаюсь. Я с удовольствием побуду здесь, у полковника.
— Нет. Я спрошу и, если что, пришлю за вами Галушко.
— А ты, — обратился Пароходов к Михееву, — сохрани гостя. Отведи ему отдельную квартиру.
— Я его к себе возьму, товарищ член Военного совета, — ответил Михеев.
— Еще лучше, — и Пароходов вместе с Анатолием Васильевичем и Макаром Петровичем покинули хату.
Накануне пятого июля тысяча девятьсот сорок третьего года во всех армиях, расположенных на Орловско-Курской дуге, напряжение дошло до высшего предела. Большинство командиров, бойцов хотя и не знало о намеченном дне и часе выступления немцев, однако по поведению штабных генералов, по передвижению частей и еще по ряду, казалось неуловимых, признаков все чувствовали, понимали, что то, чего они так долго ждали, к чему так упорно готовились, вот-вот наступит.
Само собой разумеется, такое напряжение передалось и Николаю Кораблеву. Ему даже стало как-то неудобно: изучение моторов, по выражению Анатолия Васильевича, в «мертвом состоянии» в самом деле ничего не давало: надо было ждать боев, но и «болтаться» в качестве простого гостя Николай Кораблев не мог, и он стал искать себе дело. Но дела в армии для него не оказалось: каждый боец, каждый командир походили на те винтики в хорошей машине, которые ни убрать, ни заменить было невозможно.
«Может быть, мне начать читать лекции?» — подумал он и предложил свои услуги Михееву, но тот только и сказал:
— Где уж!
Николай Кораблев понял, что сейчас не до лекций, а Михеев, заметя растерянность на лице своего гостя, добавил:
— Вы уж давайте так: сопровождайте меня вроде дипломата.
Михеев старался не показывать, насколько в нем все напряжено. Казалось, он делал обычные дела. Рано утром четвертого июля, сидя за столом, умело поводя рукой, он сначала побрил голову, потом лицо и, пошлепав ладонями по тугим щекам, кинул:
— Умыться!
