Медведь с рычанием поспешил вниз, а затем внимательно осмотрел своего противника. Он уже встречался с человеком и не доверял ему не только потому, что боязнь человека передавалась у животных из поколения в поколение, но и потому, что однажды был ранен в схватке. Поэтому он неторопливо пошел прочь, изредка оглядываясь. А свирепый горец, потрясая копьем, возмущенный этим отступлением, швырял в зверя камнями, надменно выкрикивая при этом: «Сюда, сюда!»
Оскорбленный медведь остановился, а человек продолжал бросать в него камни, словно провоцируя его:
– Иди-ка сюда, сюда!
Зверь подошел. Непонятно, что подтолкнуло его на этот шаг, возможно, желание показаться смелым и страшным. Сохраняя небольшую дистанцию, он встал на задние лапы и, приближаясь, теперь походил на человека исполинского роста. Тогда непонятная досада охватила и охотника, и зверя; у человека возник страх перед молчаливым противником, у зверя – ужас, смешанный с инстинктивным предчувствием, что его род будет уничтожен неодолимой силой двуногих. Вокруг – покрытые инеем камни, дождь, бурлящие потоки, ямы, острые выступы, расщелины. В нескольких местах открывался вид на долины с дубовыми рощами на пологих склонах. Преисполненная несказанной благодарности, Эйримах тут же прониклась нежными чувствами к высокому светловолосому брату, бросившему вызов чудовищу. Она ощущала в нем склонность к героизму, присущую ей самой, то особое благородство, которым не могли похвастаться низкорослые озерчане.
– Сюда, сюда!
Эти слова, слетавшие с его губ, немного походили на заученную браваду или бахвальство, почерпнутые из охотничьих рассказов, или на ненависть к недавним похитителям скота – медведю и волку, а может быть, они звучали как отголосок соперничества, еще не угасшего в примитивной душе горца.
Медведь растопырил лапы, выпустил когти и разинул пасть. Обнажились страшные клыки, казалось, медведь разразился свирепым хохотом. Юноша дважды метнул копье и оба раза промахнулся.
Эйримах оцепенела от ужаса, ее мышцы так напряглись, что она не могла пошевельнуться. Ей почудилось, что все вокруг замерло, она с трудом различала медведя на фоне окружающих скал, а горные провалы и пики казались пастью гигантского чудовища, ощетинившегося кровожадными клыками. И все же огромное копье, пущенное в третий раз, пронзило горло зверя: в этом поединке победил человек. Эйримах, испытав облегчение, приходила в себя, а медведь мучительно боролся со впившимся копьем из ясеневого дерева. Все же ему удалось вырвать из глотки застрявшее острие; он навалился на человека, сжав его в страшных объятиях; удар палицей, которую юноша сжимал в руке, заставил его отшатнуться.
Теперь шансы горца уменьшились: копье было лучшим, даже, пожалуй, единственным оружием в охоте на медведя. Однако человек не признал поражения и, рискуя жизнью, снова закричал, подняв свой нешлифованный топор, вытесанный из альпийского камня:
– А ну, иди-ка сюда!
Но зверь не двигался. Из пасти на шкуру капала кровь, но рана, видимо, была не глубокой и не опасной. Страшная ярость, смешанная со страхом, светилась в глазах хищника, горец начал выкрикивать угрозы, и медведь ретировался.
Эйримах слезла с камня и подошла к горцу. Когда зверь скрылся из виду, они оба опустились на землю и долго молчали, тяжело дыша.
В брешь между скалами в долину сочился влажный свет, и казалось, что повсюду – на подлеске, на кедровых рощах, на уступах скал – лежит легкий снег. Молодые люди смотрели на это зрелище, постепенно приходя в себя, но еще не решаясь заговорить.
Эйримах с восторгом смотрела на своего юного великолепного спасителя; он же, видя, насколько она миловидна, был поражен тем, что она явно принадлежит к его племени, но при этом носит тунику из мочала – липового полотна. В нем проснулось робкое желание, которое усиливали завершившийся поединок и одиночество. Он улыбнулся светловолосой девушке, нежно наклонился к ней. Она тоже улыбнулась, полная благодарности и доверия. Тогда он приблизился и поцеловал ее нежные губы. Она с негодованием сопротивлялась, но он прижимал ее все крепче, держа как маленькую птичку в своих сильных руках, шептал ласковые слова со сладострастной и полной решимости улыбкой. В ее душе смешались паника, страх, вызванный печалью и ощущением собственной слабости.
Но в глубине ее сердца верх одержал Ин-Кельг. Его образ словно вселил в нее приток силы и принес освобождение: она прыжком отскочила в сторону, затем, видя, что ее никто не преследует, стала ждать, что скажет незнакомец. Но он молчал, и она начала умолять его о пощаде, сбивчиво рассказывала о том, как попала в плен, о своем желании встретиться с женщинами его племени. Он не двигался, слушая ее с глубоким изумлением, и ответил именно так, как она надеялась, ибо эта светлокожая целомудренная девушка пленила его не только телом. Она поняла это по дрожи в его голосе и перестала бояться. Теперь они шли бок о бок. Звуки рога все еще разносились над горой. Он объяснил, что объявлена война против озерчан. Она рассказала о своем бегстве, о надежде быть принятой горными племенами.
