Первые две недели мая станки вырабатывали не больше одного погонного метра на буро-смену. Около свежих шурфов появились еще две доски. На одной из них белой краской означалось расписание времени для спуска и подъема буров, насадки и выемки труб, перестановки буровых вышек. На второй — записывались аварии, простои нефтяных двигателей и буровых команд. Здесь же записывались прогулы и достижения.
Остановки нефтяных двигателей поглощали время больше прочих аварий. Дирекцией был отдан приказ о сокращении электросилового баланса для освещения поселка. К концу третьей недели от электростанции до новых буровых скважин ровной фалангой выстроились столбы с электропроводами.
Скважины углубились на десять метров, когда Вандаловская распорядилась переменить коронки. Выяснилось, что скважины опять были искривлены.
— Надолго остановили работу? — спросил подъехавший на машине Гурьян.
— На неделю, а может быть, и больше.
— Почему?
— Нужно прочистить скважины и перевести станки на дробовую зарядку. Посмотрите, сколько шлама.
Вид у Татьяны Александровны был усталый. На лице появились чуть заметные морщинки. Она после купания в ложбине говорила в нос.
— Через кого идут наши заявки на коронки и дробь? — Гурьян пытливо заглянул в ее усталые глаза. — Через техбюро?
— Кажется, да…
— Надо послать туда своего представителя. — Он нахмурился. — Садитесь, вы упадете.
…В начале июня станки перевели на электроэнергию, победиты заменили дробью и алмазами. Первая неделя работы дала по три погонных метра на буро-смену, аварии уменьшились. Колонковые трубы, коронки и штанги были успешно переброшены с соседнего рудника, к станкам поставили третьи смены.
Вандаловская на ходу инструктировала буровых мастеров и мотористов, проводила на работе по шестнадцать часов. Скважины шли ровно, первый станок неожиданно попал на мягкую почву, и на двадцатом метре обнаружили золото. Но залегание золотоносной жилы не обещало широкого размаха.
Разведчики нехотя приготовлялись к работам. После ряда неудач трудно разминались плечи. Мастера и монтеры с сонными лицами бродили вокруг станков. Теплый ветер шуршал ветошью и молодой зеленью. В мутных, еще не вскрывшихся лужах переливались темной рябью мелкие волны, слышались запоздалые влюбленные крики диких селезней.
Сквозь голубой сумрак утра рабочие смотрели на дорогу, пересекавшую долину; по ней медленно поднимался человек, опираясь на посох. Ветер затейливо трепал лохмотья одежды прохожего и шатал его, как одинокий куст среди степи. По сгорбленной фигуре было видно, что это старик. Не доходя до рабочих, он остановился и присел. Кругом шумели сопки. Прохожий, опираясь рукой на воткнутый в землю посох, повертывал голову на взгорья. Видимо, он пытался припомнить местность. Вдали у налобий гор вздымались крышами постройки, а над ними распускал хвосты желтоватый дым.
«Там раньше заслоняли небо ветвистые вершины кедрачей, а о зубцы скал обламывали рога линяющие олени», — может быть, так, а может быть, по-иному думал путник, сжимая погасшие глаза.
Он долго поднимался, заслышав людскую речь. И морща бородатое лицо от знойного солнца, засеменил к разведчикам. На зазеленелом взлобке старик остановился и, открыв рот, поднял над глазами ладонь.
К первому станку, шурша шинами, подкатил автомобиль, из которого вышли директор и Вандаловская.
Рабочие собрались в кружок. Некоторые взялись за инструменты.
— Ну, как, не веселит? — спросила Вандаловская у одного из руководителей буровой команды.
— Все так же — скупо.
— Будем пробовать вправо — возможны кустования.
— Навряд, — безнадежно отозвался голос бурильщика.
Гурьян заметил старика и быстро поднял голову. Стремительно падающие солнечные лучи мешали разглядеть оборванца.
— Кто это? — спросила Вандаловская.
— Кажется… — директор подошел к старику, не сводя с прохожего загоревшихся глаз.
— Митрофан! — засмеялся он, раскинув руки. — Притопал-таки. Почему же пехтурой? Э, чудак! На станцию ходят наши машины. Сказал бы ребятам, что ко мне, и не ломал бы кости…
Митрофан виновато закланялся, голова его тряслась.
— Пришел посмотреть твою работу и — подохнуть. — Гурьян нахмурил брови, взял старика под руку.
— Одежонку-то спустил, не утерпел.
— Уклинил в тот же вечер… Каюсь… Запоздал к тебе, а тут гулеваны подвернулись. — Митрофан осмотрел станок и машину, а затем поднял глаза на рабочих. — Копаете зря, — сказал он, присаживаясь на подножку автомобиля.
— Почему? — заинтересовалась Вандаловская.
— Плохое тут золотишко, грошовое. — Он опять взялся за трубку, но один из рабочих открыл серебряный портсигар.
— Вот закури, дедок… Папиросы «Кузбасс», — кур хорош, а шлеп еще хуже.
Митрофан чихнул и смял папиросу в трубке. Он выдохнул дым и сурово глянул на Гурьяна.
— Около Гнилого ручья пробовал?
— Нет.
— Оплошку дал. Там без осечки найдешь.
Рабочие переглянулись и заулыбались. В этом старик усмотрел недоверие к своим словам и дернул плечами.
— Дай-ка мне кайлу и лопатку.
— Да мы рабочих дадим, — Гурьян открыл дверцу кабинки автомашины. — Лезь-ка туда.
— Ого-то, — изумился старик. — Не сиживал я в таких телегах. Чудеса в болоте.
