— Две драги для Колымы, — отрывисто доказывал Степанов. — Только подумай, меня завалила телеграммами Москва. Две драги по-ударному должны быть сделаны к первому августа. Колыма у нас первая восходящая звезда по всей системе. По ускорению выпуска драг у нас работает бригада краевой газеты, писатели строполят стихи, художники плакаты малюют, десяток крупных партработников сюда откомандированы, а ты со своим Улентуем.
— Но ты и Улентуй не бери голой рукой. Закрутит у нас «американка», тогда и посмотрим еще: Колыма или Улентуй будет наверху.
— Ты еще белыми нитками не сшил своего строительства, а мечтаешь о золотых горах. По-настоящему рассудить, так ты делаешь преступление, останавливая работу шахт в летнее время. Говори спасибо, что все сошло тебе безнаказанно. Мы подумывали снять тебя с работы.
— Мне и забой не страшен. Но ты не прав. Шахты у нас пустовали только месяц, а при другом положении их бы законопатили на два года. Вы ставили рудник на консервацию, вы не верили в возможности богатых месторождений Улентуя, а мы их откопали.
Мы заменили конную тягу бремсбергом, машинами и узкоколейкой. Мы обеспечили рудник и жильем и топливом. А станция, водоснабжение и водоотливное хозяйство! Ого, товарищ!
— И все-таки вы в прорыве по плану золотодобычи, хотя и имеете большие запасы. Надо было тебе построить еще две-три простых бегунных фабрики и провернуть руду, а затем закладывать «американку». Да и устанавливать ее теперь некому.
— Установим без лордов гирланов. А бегуны нам не суй, в девках надоели, — вмешался Бутов.
Степанов рассмеялся. Это «в девках» было знакомо ему по деревенскому детству, по работе, позднее, на приисках монтером, по Красной армии в крутые, незабываемые годы.
Они прошли сборочный цех, а конец коридора все еще не показывался. Единственный завод, вырабатывающий части механизмов для золотой промышленности, все больше удивлял улентуйцев. Стеклянный колпак повернул под прямым углом, а дальше опять сцеплялись пристройки для подсобных цехов. Конвейер начинался от сталелитейного цеха. Отсюда части поступали в обточку, отшлифовку, покраску, прокатку и сборку.
У Бутова с непривычки кружилась голова, и он, измеривший в молодости сибирскую тайгу от Амура до Енисея, позорно сблудил, потерял выход, не понимая, как вернулись в сборочный цех.
Гурьян толкнул ногой огромнейший котел и глухо сказал Степанову:
— Вот, этот нам подойдет. Дай распоряжение отправить его сегодня же… Да пусть даст заключение о нем экспертиза.
— Посмотрим, по чьему заказу он сделан.
— По чьему бы ни было, а отправь нам… Яцкова я оставлю здесь толкачом… Так и знай, что мы, по приезде домой, возьмемся за реконструкцию рудника вплотную.
Директор треста смотрел на похудевшего напорного Гурьяна и думал: «Его надо лечить».
Татьяна Александровна проснулась первой. За окнами отцветал июль — это можно было угадать по гулким звукам, несшимся от поредевших сопок, от построек нового поселка, от новых шурфов. Тайга, побуревшая за последние дни, готовилась к встрече осени.
Березники и осинники чуть тронула нежная бледность увядания, гуще обрастали хвойные леса.
Встряхивая измятые волосы, Вандаловская прошла к зеркалу, но не взглянула в него и начала одеваться. Она подняла кверху полные, голые до плеч руки, зевнула, хотела приподняться на носках, но раздумала делать привычную гимнастику. Сегодня чувствовала себя скверно, будто накануне побывала под колесами. Надевая платье, она избегала смотреть в зеркало. Бронзовеющий загар покрывал ее шею и треугольником кончался на груди. Под глазами синеватые кошельки и морщинки. Татьяна Александровна посмотрела в угол, тихо вздохнула.
Там, прикрытое рогожей, стояло только что привезенное пианино. Клочья веревки валялись на полу. Нужно бы прибрать в комнате, но ни за что не хотелось браться, все казалось ненужным, лишним.
Гурьян спал вверх лицом. Мускулистая открытая грудь директора, подернутая кудрявящимися волосками, ровно вздымалась, отчего чуть шевелился край одеяла. От постели пахло одеколоном и легкой испариной пота. Губы Вандаловской поджались, как у больной. Задерживая дыхание, она смотрела на похудевшего мужа.
Гурьян шевельнул усами, хотел повернуться на бок, но открыл глаза и, щурясь, взглянул на Татьяну Александровну.
— Ты почему рано?
— Не спится. — Вандаловская отвернулась к окну.
Гурьян соскочил, как облитый водой, тревожно подошел к жене.
— Что с тобой? Больна?
— Нет… Но нам нужно поговорить… Мне кажется, что мы сделали ошибку вообще и в частности… Не нужно было нам соединяться.
— Ты расквасилась… Интеллигентка…
— Нет… Знаешь, тут дело в другом… Бывают положения, когда рассудок бессилен…
Гурьян обмывался до пояса, а затем долго разминал отяжелевшее после дорожных неудобств тело. Татьяна Александровна угасила примус, разлила чай и оглянулась на дверь, в которую ворвалась Катя.
Девушка подпрыгнула и крепко обняла Татьяну Александровну.
— Приехала! Милая Татьяна Александровна! Я так и знала… А это наша слякоть, вроде Пеночкина, слюнями брызгала… Похудела! Вот нехорошо!
