Казарма освещалась одним светцом, пристроенным к русской печи посредине помещения. Около светца верхом на скамейке лицом друг к другу два парня тешились в любимую игру. Они стравляли двух вшей: чья перетянет на свою сторону, тот выигрывал сухари и самогон.
Сунцов брезгливо поморщился, но, не подавая виду, привычно заскочил на нары в круг пьющего майдана.
К нему сразу протянулось несколько рук с деревянными чашками. Старый золотничник с безбородым сморщенным лицом оттолкнул остальных и протяжно зашамкал:
— Кобылка!.. Найдем почище…
Он поднялся и достал из сумки бутылку с желтым настоем.
— Вот, — стукнул он о берестянку, — по гостю будет и вино!
Старик вытер подолом залощенной рубахи чашку и налил ее Сунцову. Евграф Иванович приподнялся и протянул вперед руку.
Голоса смолкли.
— Гуляли ребята, — начал он, — да, видно, отгуляли. Перо вставляют нашему брату… Нашел волк на капкан — дергай в тайгу, пока нас псарня не слопала… Или лезь в этот капкан… Так вот куда — в капкан или лыжи смазывать дальше?!
Будто и стены и потолки разорвались пополам:
— Нашим потом и кровью пропахли прииски — в веру, в бога!
— Тайга ничья! Никто не сеял в ней золота!
— Новая пакость хуже старой!
— Нистожат народ на пайке и забивают баки пустоголовому рабочему пролетарии! — исступленно кричал Ганька.
Сунцов спустился с обрубка. С красного лица катился крупный пот, в глазах переливалась неуловимая муть.
— Не нам печалиться, ребята, — уже спокойнее начал он, озираясь по сторонам. — У них все шьется на живульку. Только глоткой мир потрясают…
И самодовольно рассмеялся:
— Американцы и немцы строят машины, а у нас накачивают политчехардой… Только зря думают здешние крикуны, что Еграха Сунцов один, как былинка в поле. Да если хотите знать — за нас все миллиардеры заграничные. Сегодня север ихний, а завтра товарищей коленом под мякоть — и ихних нет! Желаете, сейчас же получу деньги от иностранцев и закручу здесь карусель?!
— Это да… — замахал руками безбородый старик, давясь жвачкой.
По казарме шарахнулся пьяный смех.
— Проедят все, пролежат, проговорят, а потом снова амбары от ветра загудят.
— Ого-го! Это нашему козырю в масть!
— А местечко мы найдем, тайга не клином сошлась. Вон она, матушка-борель, до океана шваркай!
Только перед рассветом Сунцов вывалился из казармы. На сером фоне ярко выделялось его красное лицо. В горах резко отдавалось звонкое цоканье подков.
Из казармы вслед тянулась в грохоте и чаду старинная песня:
Пришлые золотничники пили мертвую, и Евграф Иванович знал, что они будут пить до тех пор, пока есть хлеб и самогон.
Еще вместе с покойным отцом он тунгусничал здесь, а вот пришли чужие порядки и перевернули все по-своему. Но не из таких Евграха Сунцов, чтобы падать духом. Тайга — пустыня, а хлеб и золото есть. Ну, махнуть на Калифорнийский, на Забытый, приискатели везде шляются.
Однако внутри копошился какой-то страх и злоба вместе: это медведевская угроза запала в сердце и шевелилась там змеей.
«Надо действовать осторожно, а то слопают «товарищи»», — шептал чей-то чужой голос.
Закинув за луку седла поводья, он соскочил с иноходца у своего крыльца. Разгоряченная лошадь привычно прыгнула через жерди забора и остановилась у стойла, потряхивая уздой. Она знала, что будет стоять здесь до утра, пока выспится хозяин и пустит ее к корму.
Рудком, ревком и распред поместились в одном здании — в старой конторе. Дыры в проломанных окнах затыканы травой, а снаружи Вихлястый еще с утра на второй день после собрания приколотил дощечку с надписью углем:
РУДУПРАВЛЕНИЕ
Внутри — три стола на всех служащих, а Качура с распредом приютились в углу, около ветхого топчана.
На изрытых каблуками полах и изрубленных подоконниках заплатами въелась засохшая грязь. Сиденьями служат четыре-пять обрубков и столько же безногих стульев. Посредине помещения все та же чугунная печь. Вверху, под самым потолком, в густых паутинах колышется чад. В дверях и на подоконниках, сидя и стоя, с утра до вечера в базарной сутолоке толкутся приискатели. И тут же, в облаках пыли, секретарь ревкома Залетов, бывший десятник, изо дня в день ворошил старинный шкаф с конторскими бумагами (книги уцелели, видимо, потому, что толстая бумага не годилась на раскурку).
На желтом маленьком лице Залетова чахлая бородка. Сквозь тонкую, еще фронтовую шинель выпирают узкие плечи. По росту и сложению секретарь похож на мальчика и с резвостью и задором подростка воюет в архивном склепе.
— Это вот тебе, Качура, на выдачу провизии!
И на скрипящий топчан летит толстая книга в матерчатом переплете.
— А завтра товарищ Медведев тебе секретаря мобилизнуть распорядился, Сунцову Валентину… Девка на ять… — хихикнул старику в бороду и снова катышком умчался к шкафу.
Качура, как старая лошадь, отмахнулся, точно от овода, и повернул сонное лицо в толпу.
И в этот же момент на топчан прилетел затасканный кусок мерзлой свинины.
