…У коновязи бродил с вилами ровесник Кости, толстяк и тоже бывший беспризорник, Ларька Супостат. Кони гнулись от пронизывающего ветра, громко хрумкали крепкое солончаковое сено. Завтра нужно было передать их в рудоуправление.
— Тебя не волки ли загнали? — Ларька поднял навильник и остановился.
— Не фигурь, — отгрызнулся Костя.
— А ты что пузыришься? Не отшила ли комсомолка-то? Зря, Костя, страдаешь. Там, говорят, другой фатеру снял.
Мочалов сжал кулаки и шагнул к Супостату.
— Замолчи, пока я тебе голову не сшиб!
Супостат бросил вилы и отскочил.
— Ты белены, видно, объелся. Вот, чудак, шуток не понимает…
— Знай край и не падай…
Костя зашел в избушку. От железной печки полыхало жаром. В котлах ворчливо кипела вода. От пропоченных портянок, от трубок и нечистого белья стоял тошнотный чад. Старатели курили, лежа на нарах, тесно прижавшись друг к другу. Хлопушин, по обыкновению, сидел на отдельном топчане и до крови чесал ноги. Его лысина опрокинутой тарелкой блестела в полумраке избушки. Рядом с бородой, похожей на клок конопли, расстегнув грязную бумазеевую рубаху, сидел орловец Иван Морозов.
Тщедушный сосед пропустил Костю к стене, замигал подслеповатыми глазами.
Разговор начал Хлопушин.
— Я теперь — одно звание, а не хозяин. Справил было пару коней и коровенку с подростком, — монотонно тянул он, шкрябая ногтями икры.
Подслеповатый глухо подкашливал:
— Ну и что ж, Савелий?
— А то, что все широким кверху вышло… Пропил… Ведь сколько дураку говорили: иди в колхоз, дак нет…
— И зря не пошел, — вторил подслеповатый. — Я тоже на бродягу подался из колхоза, а теперь затылок чешу.
— Бить вас некому, — басом заметил молодой парень, отходник. Голос у него выходил, как из рупора. — Путаники вы, я посмотрю. Там не прилипли и здесь болтаетесь.
Сосед Кости притих. Он соглашался со всеми. Но в беседу вмешался Морозов. Орловец говорил мягко, беззлобным грудным голосом, несоразмерным с его мощной фигурой, — будто мял руками вату. Говорил он чужое, откуда-то навеянное, неосмысленное.
— Эх, ребятушки. Да чаво там. Нету-ти нынче мужика и нечаво толковать о нем. И все мы не знаем, для чего живем. Без мужика все сохнет, как вот эта осока. Я, бывало, у помещиков Орловых плотничал и говорю вам: пожил бы теперь у барина, да где его взять…
— Правильно, лапоть, — хрипнул из угла Алданец. — Не все ли равно, кто нас жучит. Для человека должна быть воля — слабода, а ее у нас собаки слопали.
— Ты, Морозов, для вшей живешь, потому что два года в бане не был, — сердито бросил Костя. Он поднялся с нар и жадно отпил из котла холодной воды. — Без мужика, — передразнил он. — Знаю я мужиков твоих, сам из деревни. А если надо помещика, то катись за границу. Болтаешь только зря.
— А ты чаво скобелился? — удивился орловец.
— Вертись колбаской, — поднялся Алданец. — Начинили его там… Лакей!
— Не треплись, — отшиб Костя.
Подслеповатый снова закашлялся, а отходник скрипнул нарами и поднялся между Алданцем и Костей.
— Ложитесь, — грозно сказал он.
Хлопушин бросил чесать ноги и, зевнув, робко укрылся полушубком.
— Хвалить неча и кулацкую сословию, — сиплым тенором врезался проснувшийся Рома Цыганок, которого в артели звали Пегашкой.
Хлопушин и Морозов замолкли. Кости они побаивались, но и с бесшабашным Алданцем дружить не могли. А больше всего они опасались, что Мочалов уйдет к шахтерам и уведет за собой лучших ребят из артели.
Костя туго подтянул опояску и скрипнул дверью.
— И вот же самондравный, — ухмыльнулся орловец.
— Просто сволочь, — сплюнул Алданец.
Супостат дремал, полулежа на связке сена. Он поднял голову и пугливо поднялся.
— Кто тута?
— Иди спать, а я останусь, — сказал Костя.
Ларька закурил трубку и, чтобы не сыпались искры, зажал ее в кулаке.
— Окаянная жистянка, — проворчал он.
Из избушки доносился ядреный храп. Ветер утихал.
Тягучая, как китайская халва, поползла сплетня среди почитателей главного инженера.
— Конечно, Вандаловская сядет на теплое место.
— Несомненно… Видите, с какими новаторскими замашками приехала.
— А знаете, говорят, здесь старая связь с любовной интригой… Правда?
— Ну, это меньше всего вероятно. Просто политика новой дирекции — брать кое-кого и развязать руки. А интрига?.. Нет…: Все же, знаете, интеллигентка и — мужик… К тому же заграничное образование.
Слухи… Шепотки…. Предположения…
А когда рудоуправление поручило составление производственной программы Клыкову совместно с Вандаловской, то химик Перебоев в присутствии инженера Антропова иронически поздравил Татьяну Александровну:
— С успехом вас, интересная женщина.
— Я не вижу здесь успеха, — холодно ответила она.
— Ну-с, знаете. Иван Михайлович ученый с мировым именем и вдруг такое противопоставление. Это, знаете, очень странно, очень странно.
Толстяк Перебоев перекосил круглое толстоносое лицо, приподнял коричневую шляпу и комично расшаркался.
