— Ты шутишь или дурака валяешь? — Рашпиндаев отодвинулся и замигал. — Подчиняться, а не признавать вы должны. Иначе, к черту! Понял, что это за фигели. Здесь так, а на собрании и в шахте по-другому. Эти штучки мы знаем. И прямо говорю: или работай, или выложи вот сюда партбилет. Я вижу, брат, иголку ночью, а ты начинаешь вилять. Знай, что полетит здесь всякая рашпиндаевщина. Шахтеры не любят таких музыкантов. — Секретарь райкома захлопнул портфель и начал надевать кожанку. Багрянец слетел с тугих щек Рашпиндаева. Он застегивал полушубок и не мог продеть пуговицу в петлю. А затем бледный, с трясущимися выпуклыми губами, косолапо частил за Стуковым и не мог выговорить ни одного слова.
Контора шахты ютилась в свободной каморке одного из не отопляемых бараков, на краю поселка. Рашпиндаев бросил дело в ящик стола и повернулся к сидевшему на подоконнике Пеночкину.
— Что, отскоблил? — спросил тот, выколачивая трубку.
— А ты почему здесь сидишь! — вспылил секретарь. — Люди работают, а он не чешется.
— Вот тебе, здорово живешь, — скупо хмыкнул Пеночкин. — Спятился, значится… Пришили…
— Иди-ка ты поговори… Втихаря только гундосите и сбиваете с толку. Надо бросать эту переплетицу… Завтра выход на штурмовку.
Рашпиндаев швырял по столу клочья газет и бумаг. Круглый, почти квадратный, он сзади был похож на располневшую женщину. Голодное лицо Пеночкина с жидкой куделистой бороденкой застыло. Он вышел, втягивая голову в угловатые узкие плечи. Рашпиндаев начал перелистывать дело Пеночкина. Потемневшие листы обидчиво шумели и топорщились под рукой, будто защищались.
Но секретарь усвоил из прочитанного только одно, что Пеночкин пришел на рудник в двадцать девятом году и принят по справке сельсовета как середняк. Бросив дело, Рашпиндаев размашисто написал объявление о собрании шахтеров пятой и приклеил его на заборе.
Павел Пинаев и Катя Самохватова, задыхаясь, бежали по узким темным переулкам поселка. В полумраке утра они были неразличимы. Оба надеялись, что комсомол не выдаст, не подкачает, но все же чего-то опасались и волновались. А от конторы уже неуемно кричали:
— Эй, руководители!
— Проспали!
— Даешь инструментину!
Среди зелено бушующего молодняка могучим деревом стоял Нил Бутов. Катя кинулась к нему.
— Нил Семенович, кто руководит работами?
— А тебе что?
— Вот и раз!
Девушке показалось обидным, что этот самородный рационализатор рудника и друг Гурьяна смотрит на нее, как на ничего не понимающую девчонку. Бутов поймал Катю за руку и весело заглянул в глаза.
— Надулась, стрекотуха, а где же твои старатели?
— Придут…
Катя метнулась в переулок и здесь столкнулась с Гурьяном и Вандаловской.
— Значит, штурмовкой будете руководить вы?
Она не дождалась ответа, пустилась вниз, к ложбине, к поблескивающим кострам. Вспомнила уговор с Костей. На бегу придумывала для него обидные слова, каких еще не говорила. И сама не понимала, почему ей было дело до этого парня. Но ноги будто пригвоздили к замерзшей корке земли. Катя замахала исступленно руками.
От хлопушиной избушки длинной шеренгой шли с лопатами и кайлами старатели. И Костин знакомый голос больно ожег сердце. Молодежь дружно подтянула:
С возвышенностей ответно послышалась комсомольская:
Крепче стучали шаги, громче сливалась песня.
Мрак расползался рваными тенетами. Тайга отзывалась на топот, на звон инструментов, на неудержимые взлеты песни.
Катя путалась, не попадая в ногу с Костей, оглядывалась и улыбалась качающимся рядам старателей, зарумянившейся заре. А мысли путались от восторга: «Старатели дали больше трехсот штурмовиков, старатели не подгадили. А ведь мы с Панаевым выдержали полугодовой бой с закоренелыми традициями матерых приискателей. Разве это не заслуга?»
Бутов шагами отмерил расстояние от ствола шахты и, как командарм, махнул рукой.
— Начинай отсюда!
Вандаловская наводила теодолит, а верткий Яцков с группой рабочих заколачивали вехи. Линия предполагаемого раздела для бремсберга падала вниз немного правее трех шахт и левее старательских шурфов.
Гурьян продолбил скобкой мерзлый пласт земли и передал кайло Косте…
— Ну-ко, ударь…
Первые ответственные участки заняли партийцы. Кайлы, ломы, лопаты громко повели железный переговор. От шахты сероватой бороздой наклонно катилась к ложбине канава пятиметровой ширины. По бокам ее поднимались острогорбые барьеры. Вместе с уходящим туманом нежной паутиной поднимался пар от шахтерских спецовок.
— Становись на отвал, — гремел Бутов на свободных рабочих.
Он взял у Кати лопату и сильными взмахами начал бросать землю на подъехавшую таратайку.
— Хлестко, Нил Семенович, — заметила Вандаловская.
