— Знаете, здесь кем-то распространяются слухи, что я строю карьеру, во-первых, на том, что будто бы игнорирую технический персонал рудника, и, во-вторых, ищу сближения с вами. Конечно, все это пустяки, но может получиться междоусобица, вредная для дела. — Она рылась пальцами в коробке с папиросами.
— Басни, — резко отрубил Гурьян. — Я тоже слыхал. Говорят даже, что вы дочь бывшего золотопромышленника, оттого и получили заграничное образование. (Он умолчал о скандале с Варварой.) Вот с этой поездкой опять начнутся вздохи о замене вами Клыкова.
— О чем вы? Какая замена?
Татьяна Александровна насторожилась и уронила в колени пепел.
— О том, что Клыков для нашего дела устарел. И мы, большевики, такие выводы сразу превращаем в действие, без особенных драм. Вот как дело обстоит, по правде говоря.
Она что-то хотела оказать, но под окном послышался топот и голоса шахтеров.
— Смена, — сказал Гурьян, застегивая легкую оленью доху.
Он протянул руку и неожиданно спросил: — А где ваш муж, Татьяна Александровна?
Вандаловская опустилась на кровать и широко открыла глаза. Гурьян понял свою опрометчивость.
— Муж? — она оправила сарафан, пряча оголенную, сверкавшую белизной ногу. — А разве я вам не говорила? Он погиб на Уральском фронте еще в двадцатом году.
Гурьян шел домой неторопливо. На своих извилистых дорогах он много видел женщин, и так случилось, что ни одна из них не привлекала его. Здесь же было что-то необъяснимое. «Неужели влюбился?» — думал он.
Катя вошла в белом халате. Бледно-голубые стены палаты скрывали ее фигуру. И Косте показалось, что к нему приближаются только смородины глаз и яркий рот девушки. Она беззвучно села на стул и положила на бритую голову парня теплую, слегка дрожащую руку.
— Ну, как ты?
Костя ожидал, что эти опечаленные глаза вот-вот брызнут слезами, загорятся упреком. Он не выдержал взгляда Кати и тихо ответил:
— Хорошо… хотел выходить, да не выписывают.
— И волосы такие хорошие остригли. А я сейчас была у Морозова и Ларьки. У Супостата дела немного хуже. Ваши все вышли на работу. Теперь у нас три шахты переведены на две смены.
Костя поморщился от боли. На мгновение ему представились захлебистые звуки гармошки, звон разбитой бутылки, озлобленные выкрики парней. Поняв его, Катя продолжала.
— Кое-кому отломилось за это головотяпство, — она веселее взглянула в побледневшее лицо Кости, — тебя костюмом премировали. У меня дома и лежит, поправляйся скорее.
— Все волына. — Он повернулся и виновато поднял влажные глаза. — Я теперь много думаю. Совестно. Как только поднимусь, пойду проситься к Бутову.
— Чего совестно? — не поняла она.
— Всего совестно… и тебя особенно. Опять же Нил может не принять за такие художества.
— Примет, Костя. Я сама пойду к Гурьяну.
Она взяла его отмывшуюся, исхудалую руку, сквозь сероватую кожу которой выступали синие жилы. Но говорить дальше им помешала сиделка. Катя вытащила из портфеля пакетик с конфетами, папиросы и все это заботливо положила в тумбочку.
…Она посещала Костю ежедневно. Несколько раз к нему заходил Пинаев и другие ребята, руководители комсомола. Костя в эти дни действительно передумал много и заключил, что и люди, которых он привык расценивать с подозрительностью бывшего беспризорника, и вся жизнь повернулась к нему другой, более понятной стороной.
Слухи о расширении рудника, о найме свежих рабочих проникли в больницу, это были даже не слухи, об этом Костя прочел в многотиражке. Он радовался новшеству, вопреки недавнему, прошлому, чувствовал пульс рудничного строительства. Катя носила ему книжки, снабдила словарем. Тишина и покой больничной обстановки впервые позволили парню оглядеться. В упрямую голову с жаром лезла мысль.
«Неужели я хуже других? Неужели не осилю учебы, не перешагну в настоящую жизнь?»
Яснее и глубже осмысливал он и целеустремленность ведущей силы рудника — шахтеров, за несколько месяцев трудом и волей сделавших чудеса. Смешными и противными казались теперь разгулы заматерелых бродяг-старателей, отживающие нравы которых еще недавно воспринимал как своеобразую героику. Больше прежнего думал о Кате. Закрывая глаза, он видел себя то за учебным столом, то в семье вдвоем с ней, здоровой, постоянно кипучей, как горные родники, то брал призы в забоях. Мечтания парня не иссякали.
В конце четвертой недели Костя окреп. Доктор разрешил ему прогулки на воздухе. В первый же день он повидал Катю, Пинаева и сходил в шахту «Соревнование». Молодежь встретила его смехом. Но шутили не зло.
— Одыбал!
— Герой!.. Видно, от нашей спины и стяг отскакивает…
— Ну, ну… Подымайся. Без тебя сухо.
В больницу он вернулся с пылающим ожившим лицом, а темные глаза сверкали победоносно. Переодев халат, он направился в палату к Морозову и Супостату. Раненный в бок ножом, Ларька сильно похудел, был желт, вял и угрюм. Морозову прокололи пах, но тот даже посвежел и раздобрел. От раны осталась лишь тонкая бороздка, покрытая синеватой молодой кожей.
