Материнские испытания не прошли бесследно и для него. Ее детство было известно ему с его детства и, как некое общее детство, вошло в стихи, в данном случае с точной датировкой (курсив мой):
Поздно, поздно! Вот по́ небу прожекторазагуляли, гуляет народ.Это в клубе ночном, это фишка, игра.Словно год 43-й идёт.Будто я от тебя под бомбёжкой пойду —снег с землёю взлетят позади,и, убитый, я в серую грязь упаду…Ты меня разбуди, разбуди.Если представить, что сын ее не поэт, а она не мать поэта, все равно мы имеем дело с историей интеллигентской семьи в нетепличных условиях русской жизни на фоне глубинных процессов, происходящих на территории огромной страны, глобальных событий и сокровенных частностей, ставших достоянием социума.
Но сын ее — поэт, а она — мать поэта.
Так я понял: ты дочь моя, а не мать,только надо крепче тебя обнятьи взглянуть через голову за окно,где сто лет назад, где давным-давносопляком шмонался я по дворуи тайком прикуривал на ветру,окружён шпаной, но всегда один —твой единственный, твой любимый сын.Только надо крепче тебя обнятьи потом ладоней не отниматьсквозь туман и дождь, через сны и сны.Пред тобой одной я не знал вины.И когда ты плакала по ночам,я, ладони в мыслях к твоим плечамприжимая, смог наконец понять,понял я: ты дочь моя, а не мать.И настанет время потом, потом —не на чёрно-белом, а на цветномфото, не на фото, а наявуточно так же я тебя обниму.И исчезнут морщины у глаз, у рта,ты ребёнком станешь — о, навсегда! —с алой лентой, вьющейся на ветру.…Когда ты уйдёшь, когда я умру.(«Так я понял: ты дочь моя, а не мать…», 1999)Во время нашей с Маргаритой Михайловной беседы из глубины комнаты раздался голос Андрея Крамаренко:
— Маргарита Михайловна! Расскажите о башмачках! Пожалуйста!
Попутно Андрей снимал кино о нашей поездке.
Итак, новелла о башмачках. Уже после детства, после войны.
