Однако Валерьян такой подлец, что от него можно ждать любого подвоха; недаром его за глаза сейчас звали Каверзневым, а не Коверзневым. Кто знает, какую каверзу ему захочется выкинуть? Выберет нового любимчика и сделает его чемпионом. Татаурова тут учить нечего — он знает все эти махинации; как ни рекламируй чемпионов мира — половина из них всё равно останутся липовыми. Неважно, что Коверзнев ещё год назад сам разоблачал дутых силачей и самозванцев — нынче он раздувает их славу. Давно ли он издевался над репортёрами, которые восхваляли цыгана Жиго, а нынче в своём журнале сочиняет небылицы: будто какая-то принцесса ради него оставила придворную жизнь. А в последнем номере «Гладиатора» написал, что если Жиго так же хорошо играет на скрипке, как выступает в чемпионате, то, наверное, очень многие заслушиваются его игрой. С Валерьяна станется: сделает этого цыгана чемпионом — скрипач, тонкая натура, понравится публике...
А не его, так другого облюбует. Недаром выкопал и других великосветских борцов — графа Чикоша и князя Митику-Дону. Даже татарина Али Сандарова именует князем. Тоже мне «князь»... Да мало ли кого ему взбредёт в голову выдвинуть в чемпионы... Хоть бы Ваньку Каина — этого выродка, этого беглого каторжника... А знаменитый техник — голландец Ван-Риль? А финны — Туомисто, Кобинг и Ярвинен?.. Сколько их нынче собралось! Чемпион Европы Оскар Шнейдер, «железный венгр» Чая Янос, Пётр Крылов, Иван Спуль, Лука Копьев, Тимоша Медведев, Ван-Крамер, Антон Кречет, Анатэма, Лассартес, Бландетти, Турбас, Роланд... А красавец из красавцев — чернокожий Джоэ Моро!.. А Поддубный?! Чемпион чемпионов! Ждут и его!..
Да, шикарный чемпионат отгрохал Валерьян. Недаром с десяти до двенадцати цирк ломится от народа. Хорошие денежки текут в карман Джан-Темирову. И, видимо, немалая толика их перепадает Валерьяну. Он завёл серый шёлковый цилиндр и светлый лёгкий плащ. К цирку подкатывал на лихаче, демонстративно давал баснословные чаевые извозчику, торопливо шагал к входу, раскланивался с многочисленными знакомыми, приподнимая цилиндр. В это время униформа уже засыпала стружкой арену, приколачивала зелёное сукно. Коверзнев останавливался, тростью указывал на недостатки.
Перебросившись с кем-нибудь шуткой, рассказав короткий анекдот, он по-хозяйски входил в борцовскую раздевалку и на ходу, не глядя, спускал с плеч плащ. Татаурова поражала эта его самоуверенность, и он с надеждой ждал, что плащ хоть раз очутится на полу. Но этого не случалось — кто-нибудь подскакивал к арбитру, подставлял руки, а затем принимал трость и цилиндр.
Через несколько минут Коверзнев выходил на манеж — приветствовал публику, каламбурил, мило шутил, объявлял борьбу.
Его звали «артистом», «эрудитом» и «профессором». Последнее прозвище со временем оттеснило два первых и репортёры в отчётах стали даже величать его «профессором атлетики».
Коверзневская бархатная куртка с напуском, шёлковый бант и аристократическая бородка нашли много подражателей.
Побывать в его арене на Невском любители борьбы почитали за счастье.
Татауров старался не терять с ним дружбы. Специально перебрался с Выборгской стороны — устроился по соседству на углу Литейного, в меблированных комнатах Марии Ивановны Глебовой. Каждое утро он спешил к арбитру, чтобы поразмяться там,— играл двухпудовками, вешал их на шею, поднимал штангу; если приходил кто-нибудь из борцов — боролся. Иногда Коверзнев давал ему какое-нибудь поручение — Татауров не отказывался, исполнял всё.
Многие из борцов считали Татаурова подхалимом. Кто-то даже соглашался спорить на любую сумму, заявляя, что Коверзнев сделает Ивана Татуированного чемпионом мира.
Однако сам Коверзнев Татаурову об этом ничего не говорил; было похоже, что он облюбовал на роль чемпиона «чухонского бога» Алекса Аберга.
Татауров лез из кожи вон — одерживал такие победы, о которых год назад даже и не мечтал. Коверзнев похваливал его, заставлял заниматься, прибавлял денег.
Чемпионат перевалил за середину, на счету Татаурова было несколько блестящих побед «в бур», а Валерьян Павлович по-прежнему избегал с ним серьёзных разговоров.
Восьмого июля они сидели в ресторане «Тироль» на углу Офицерской и Прачешного. Борец Бландетти играл на цитре грустную мелодию. Татауров был сильно пьян и, может быть, поэтому решился идти ва-банк. Наклонившись через столик к Коверзневу, разрывая жёлтую коробку папирос «Нева», он брякнул:
— Ты, это самое, Валерьян Павлович... Давай так, чтоб я чемпионом стал... Приз там... и почётная лента... и всё, что полагается... В общем, чемпионом мира,— повторил он.
Коверзнев усмехнулся, ничего не ответил. Подумал: «Дорогие папиросы курит — 25 штук—15 копеек. Будет чемпионом — будет курить гаванну».
Заметив усмешку, Татауров произнёс угрожающе:
— Ты эти смешки брось! А то можно так сделать, что опять в охранку пойдёшь...
— То есть?— сухо спросил Коверзнев.
— Не то есть, а вполне определённо. По холодку. И месяцем не отделаешься. Понял?
Коверзнев затянулся. Выпуская дым, посмотрел в потолок. После паузы спросил мрачно:
— Это твоих рук дело?
