Она закрыла глаза и лежала, улыбаясь. «Глупый, он думает, что мне тяжело. И доктор глупый, ничего не понимает. Мне хорошо и спокойно».
В щель потянуло ароматным «Ольд-юджем».
Запах табака смешался с запахом свежих цветов, стоявших рядом.
Не открывая глаз, Нина нащупала на столике дольку апельсина и положила в рот. Засыпая, подумала с благодарностью о Коверзневе: «Он — хороший... Чем я отплачу за его доброту?..» Не слышала, как няня унесла сына, как склонялся над ней доктор.
С этого дня она начала быстро поправляться.
Коверзнев сам каждое утро поднимал тяжёлую штору на окне. В морозном небе плыло низкое солнце. Оранжевое, круглое, похожее на апельсины, которые заставлял её есть Валерьян, оно катилось наискось за обснеженными деревьями Александрийского сквера и скрывалось за театром. Небо было матово-серым, как алюминий. Сквозь двойные рамы еле доносились звонки трамваев, лишь иногда от их движения дребезжала серебряная ложка в тонком стакане. Приходил доктор, сверкая золотым ртом, спрашивал о самочувствии. Она сияла глазами ему навстречу, благодарила. Иногда появлялся другой — старенький, с волосатой бородавкой на щеке; он вызывал в ней какие-то тревожные ассоциации, после его ухода в голове крутились неясные обрывки кошмарных снов. Она попросила Коверзнева:
— Зачем он? Пусть больше не приходит.
Коверзнев вздохнул, сказал:
— Ладно.
Когда старик не стал появляться, она совсем забыла о снах.
Коверзнев брал Мишутку на руки, трогательно его качал, сочинял ему песни. Иногда, отрывая от ребёнка взгляд, он смотрел на неё настороженно, спрашивал:
— Как себя чувствуешь?
— Превосходно,— говорила она.
— А голова не болит?— спрашивал он осторожно.
— Ах, отстань, что ты спрашиваешь всё время про голову?
Он молчал, а она думала: «Он боится, что мне будет так же
тяжело, как было после смерти Ефима».
Как-то она спросила:
— Это ничего, если я поставлю на стол портрет Ефима?
— Я дурак,— обругал себя Коверзнев.— Как это я не догадался?— и принёс карточку под толстым стеклом с бронзовыми скошенными гранями.
Нина посмотрела на портрет, но он не вызвал в ней той тревоги, какую вызывал прежде.
Вскоре ей разрешили ходить. Она обошла огромную незнакомую квартиру. Её вещи, расставленные в одной из комнат почти так же, как они стояли у неё на Измайловском, растрогали её до слёз. Она потянулась к Коверзневу и поцеловала его в щёку.
Придерживая Нину за талию, он вывел её в широкий коридор. Большие афиши были развешаны по его стенам... Жёлтые оскаленные львы и её красная, расшитая золотом венгерка. О, как это было давно...
— Мне кажется, что я была укротительницей ещё до того, как Ной путешествовал на своём ковчеге,— сказала она.
— Наверное, в какой-нибудь Нубийской пустыне во времена карфагенян,— пошутил Коверзнев и потёрся щекой о её худое плечо.
— Это было до или после Ноя?
— О, слишком давно, я уже забыл. Тебе нравится эта картина? Это — Ихновский. Называется «Сила и любовь».
Глядя на обнажённую красавицу, прижавшуюся к льву, она призналась.
— Нет. Тут есть что-то патологическое.
Но когда Коверзнев перевернул картину, сказала:
— Если тебе нравится, то оставь.
Огромный зал, застланный по стружке зелёным ковром, вызвал у неё восхищение. А о деревянных идолах, стоящих по его углам, она сказала:
— А они нисколько не злые.
Коверзнев, распаляясь, заговорил:
— Ты знаешь, на последней выставке я видел «Старичка-полевичка»— просто мечта. Конёнков — вообще гений.
Это имя не вызвало у неё никаких воспоминаний, и она промолчала. Пошла по податливому ковру, рассматривая длиннейшую ленту борцовских портретов над дубовой панелью. Дойдя до портрета Ефима, вздохнула. Рядом с учителем под стекло была вставлена открытка Никиты.
Нина задумалась. Очнувшись, заметив грустный взгляд Коверзнева, подумала: «Он хороший, но Никита на Ефима похож больше».
— Валерьян, где Никита?
— Исчез,— ответил он, попыхивая трубкой.
— Неужели даже из борцов никто с ним не сталкивался? Ведь приезжают же они из провинции...
— У всех спрашиваю. В несколько городов арбитрам писал. Говорят: нет. Не бросил ли уж он совсем борьбу, думаю... Пф-пф-пф... Загасла проклятая... Пф-пф-пф... Нет, горит.
— Я тебя очень прошу: отыщи его и выпиши к себе в чемпионат.
— Обязательно. Мы ещё сделаем из него чемпиона мира.
Она благодарно сжала ему руку.
Всё было интересно ей в незнакомой квартире. Добравшись до библиотеки, она воскликнула:
— Да у тебя здесь всё, как на Динабургской!
Она подошла к письменному столу, поворошила пыльные сувениры... Подкова, камыш, кусок изразца, дымковская игрушка, деревянный половник... Так же, как и старые афиши, всё это будило воспоминания... Да, с тех пор уже прошла целая вечность...
Коверзнев заставил её лечь в постель. Она долго лежала, жалея всеми брошенного Никиту... Позже, когда заныла грудь, поняла, что пришло время кормить сына. Няня принесла его, и Нина опять забыла обо всём. Глядя на него, вздрагивая, когда он сильно дёргал её за сосок, испытывая приятные уколы многочисленных иголочек на спине, она думала, что ничего-ничего нет на свете дороже этого розовенького существа...
