— Да нет, не беспокойся. Один мой прошлогодний борец заходит, Татауров, да писатель один иногда заглядывает.
— Коверзнев?
— Он.
— Что с ним? Преуспевает? Я знал его, когда он ещё рядовым репортёром был.
— Преуспевает вовсю.
— Ну, ты ему тоже ничего не рассказывай. Я сам посмотрю, кем он стал... А сейчас мне и в самом деле бы надо полечиться, а то знобит меня что-то. Однако водки ты по-прежнему не держишь? И Сарафанников не пьёт?
— Нет,— покачал головой Верзилин.
— Эх, аскет ты, аскет,— вздохнул Тимофей Степанович.— Люблю твою целеустремлённость.
Пропустив его похвалу мимо ушей, Верзилин сказал:
— Через полчаса откроется лавочка — я пошлю Никиту.
Время за разговором пролетело незаметно. И когда Иван Татауров около десяти заглянул к ним, они всё ещё сидели за столом. Глядя на пустую полбутылку водки, на обглоданные селёдочные хребты, парень решил: «По пьянке всегда люди сходятся,— и побежал в лавку, не обращая внимания на строгий окрик Верзилина.— Кричи не кричи,— думал Иван,— выпьем, так опять возьмёшь меня к себе». Вернулся он с целой батареей бутылок и полными руками закуски. Однако пить никто не стал, и только усатый гость сказал:
— Эх, добрая твоя душа, мы же непьющие.
А Верзилин объяснил, показывая на гостя:
— Это мой друг. Ты его люби и жалуй.
На что Татауров ответил простодушно:
— А я его знаю. Он в саду «Неметти» боролся. Господин Лопатин? — обратился он к Тимофею Степановичу.
— Ха-ха! — хохотнул тот.— Он самый.
— Так за ваши успехи,— почтительно сказал Татауров, наполняя себе стакан.— Никак, бороться у нас будете? Что ж, господин Чинизелли платит неплохо. И чемпионат солидный. Позвольте, я вам налью?
— Нет-нет, милый. И тебе бы не советовал. Мы вот, брат, с Ефимом Николаевичем совсем не пьём. И тебе бы с нас пример брать. Спорт — он требует быть аскетом.
— Да уж насчёт Ефима-то Николаевича я знаю,— вздохнул Татауров, снова наполняя стакан: — Скала!
От каждой новой порции он лишь краснел. Казалось, вино на него совсем не действует. Однако, когда появился Коверзнев, он был уже под хмельком и поэтому один не заметил, как тот смутился, застав Верзилина дома.
— Валерьян Палыч! — полез к нему Татауров.— Знаменитый ты наш писака...
Коверзнев оттолкнул его и удивлённо воскликнул:
— Смуров? Ты?
Протягивая руку, Тимофей Степанович ответил лениво:
— Он самый. Только я уж давно под именем Лопатина борюсь.
— Ну, от Лопатина-то у тебя, положим, одни усы,— рассмеялся Коверзнев.— И к борьбе...— и вдруг осёкся, увидев, как Верзилин делает ему знаки.
— Не правда ли — хороши усы? — так же лениво спросил гость, разваливаясь на стуле и закуривая.— Гордость. Ещё в цирке у Саламонского начал отращивать.
— Вот, понимаешь, память какая!— ударил себя по колену Коверзнев.— Да я же писал о тебе, когда ты был уже с усами... Это в Измайловском, что ли, было?
— Никак там,— небрежно ответил Тимофей Степанович.
А Татауров наклонился к Никите, спросил подозрительно:
— Он у Ефима Николаевича тоже учиться будет?
— Да нет,— прошептал Никита.— Просто загулял где-то и пьяный зашёл.
— А-а,— протянул Татауров успокаиваясь.
Стараясь не глядеть на Верзилина, Коверзнев сказал многозначительно:
— А из тебя, видно, Тимофей, настоящий борец вышел. А было время, ты лишь смелые стишки рассказывал.
— Ты тоже рассказывал... смелые стишки,— ленивым тоном напомнил Тимофей Степанович и добавил неожиданно зло: — А борца из тебя не вышло.
Глядя на них, Верзилин восхитился: «Ишь, черти. Так в своём разговоре над пропастью и ходят. Словно канатоходцы.— И объяснил самодовольно: — Знаю, о каких борцах вы говорите».
Коверзнев же, распаляясь, читал:
И вдруг замолчал, не окончив стихотворения: к его удивлению, Тимофей Степанович неожиданно побледнел, потянулся к окну, хрустнул пальцами.
Коверзнев взглянул в окно.
За деревьями верзилинского сада, по соседскому двору, шли жандармы.
Тимофей Степанович уже взял себя в руки, с усмешкой сказал Коверзневу:
— Ну, так каков «святой закон дружины»?
— Это за тобой? — спросил встревоженный Верзилин.
— За мной. Ваш двор выходит на реку?
— Без паники! — приказал Коверзнев.— Все на манеж! И раздеваться! (Он подтолкнул Тимофея к дверям, дёрнул за руку Никиту). Великолепно, ты даже в трико! Иван, ты борешься с Тимофеем, Никита, займись гирями, мы с Ефимом Николаевичем—наблюдаем. Всё в порядке!
Иван Татауров не успел опомниться, как оказался в объятиях борца Лопатина, и только после этого подумал: «Обокрал кого-нибудь или подрался». И решил: «Что ж, выручим парня».
