Наутро весь Петербург обсуждал статью Коверзнева, а через день в газетах появилось опровержение, в котором была сфотографирована справка, выданная Пантюхину психиатрической лечебницей. «Ясно,— говорилось в опровержении,— что ни одному слову сумасшедшего верить нельзя; господин же Коверзнев попался на удочку, и напрасно он становится в позу защитника Сарафанникова — талантливый молодой борец, выпестованный в нашем чемпионате, в этом не нуждается». Опровержение было подписано группой лучших борцов чемпионата.
Однако опровержение не помогло — цирк перестали посещать.
Прочитав газету, Коверзнев сразу же написал ответ, в котором доказывал, что этим подписям верить нельзя — они поставлены без ведома борцов — и что вообще всё это грубая, ложь и инсинуация. Но редактор не взял у него материал, вежливо сказав, что он считает спор оконченным и больше не намерен к нему возвращаться.
— Да, но...— заикнулся было Коверзнев, но, встретившись с его вежливо-холодным взглядом, всё понял. Тогда он извинился, медленно спрятал листочки в карман, медленно вышел из кабинета, медленно спустился по лестнице. Оглянувшись по сторонам и не заметив никого из знакомых, он бросился к извозчику и приказал:
— Гони!
Но торопился он напрасно — ему отказали и в другой газете. Он поехал в третью — отказали и там. Он побывал в десятке редакций, но ответ везде был стереотипным: «Вопрос считаем законченным и возвращаться к нему не будем».
Под вечер, сидя у своего бывшего приятеля, с которым они когда-то занимались судебной хроникой, он услыхал то, чего не решался сказать ему ни один редактор:
— Тут, видишь ли, оказался замешанным не только Чинизелли... Так что... в общем, понимаешь: своя шкура дороже... Моя газетёнка и так висит на волоске... В долги я залез... Да и возраст не тот, чтобы рисковать...
— Ну извини. Не знал.
Коверзнев встал, поднял воротник пальто, закурил.
— Прощай.
— Не обессудь, Валерьян. Если ничего не получится — приходи. Хронику тебе дам; там подпись не ставится.
Коверзнев молча вышел.
Придя домой, бросился не раздеваясь на кушетку. Рита стояла над ним, приговаривая:
— Я воображала, что ты смелый, а ты трус. Вообще, ты духовный банкрот, опустошённый человек, у тебя нет ничего за душой... Ты эгоист! Ты никого не любишь, кроме себя. Тебе и женщина даже не нужна. Ты не способен на любовь.
«При чём тут женщина?—думал он тоскливо.— При чём любовь?.. Нет, надо кончать... Оставить ей всё, взять себе только на дорогу и уехать куда-нибудь».
Ночью он осторожно подсчитал деньги и удивился, что их осталось так мало. Что же делать? Он долго сидел у стола и курил; комната наполнилась дымом. Очерки печатать не будут. Остаётся книга; она в наборе; под неё он взял очень мало, значит, будет огромный куш...
Утром он поехал в издательство, но директор не смог его принять. Не принял он его и на другой день. Коверзнев упорно ездил к нему целую неделю. Наконец тот пригласил его в кабинет и, стоя, перебирая какие-то бумаги, не отрывая от них глаз, заявил:
— Вот что, дорогой мой. Рукопись придётся почистить. Там всё построено на Верзилине и Сарафанникове, а последние события... понимаешь сам. Когда перепишешь — посмотрим... Аванс можешь не возвращать... А сейчас — всего хорошего, я занят.
Дома Коверзнев сказал Рите:
— У нас осталось мало денег. Придётся их как-то растянуть... до новой книги.
Рита насторожилась:
— А когда выйдет книга?
Коверзнев помялся:
— Видишь ли... определённого срока нет...
— А ты что-нибудь другое не смог бы написать?
Он вздохнул:
— Тут так получилось, что о борцах у меня брать не будут... Отрезал я себе пути... Да ещё портсигар Чинизелли вернул...
— Идиот! — вспыхнула Рита.— А когда ты это делал, думал, что у тебя есть семья?
— Риточка...
— Как это подло: соблазнить девушку, посулить ей горы золота, а потом обмануть... И когда, когда обмануть? Ах, как это похоже на тебя!.. Ведь я, может быть, беременна...
— Ты не врёшь? — спросил он обрадованно.
— Как это глупо — подозревать жену во лжи. Ты думаешь, что только ты один честный, а другие нет, и этой своей честностью ты хуже других... Трубить во всех газетах о том: «Ах, какой я честный», вместо того чтобы пойти на уступки и обеспечить свою семью...
— Риточка, я ведь не знал об этом... Я понимаю, что если это так, то надо приложить все усилия, чтобы у нас были деньги... Тебе нельзя волноваться... Ты успокойся, всё будет в порядке.
Он обошёл всех знакомых издателей, но никто на этот раз не заинтересовался рукописью, и только хозяин одного из спортивных журналов, сутулый старичок с красным личиком, белые бакенбарды на котором казались наклеенными, сказал, что он попробует рискнуть, но для этого надо переждать, когда уляжется шум, поднятый Кордой-Пантюхиным.
Дома Коверзнева ждали два письма. Они были вскрыты и валялись на столе. Стоя у окна, спиной к мужу, Рита сказала:
— Извольте радоваться. Книгу вашу издавать не будут.
Ему хотелось обругать её за то, что она читает его корреспонденцию, но он сдержался. Не раздеваясь, он прошёл к столу и прочитал письма.
