Храпчук облокотился на стол, внимательно посмотрел на гостя, подумал: «Знавал я на Аргуни порядочных людей... Пойду напрямик».
– Значит, всяких врагов русского народа бил. А кого теперь рубить собираешься?
Казак поставил кружку.
– Горячо, паря!
На вопрос не ответил. Храпчук заговорил снова:
– Вы, казачки, на нашем брате здорово руку набили. В девятьсот пятом так же вот приезжали к нам царевы слуги, нагайками угощали, у меня на спине рубец долго держался... Да и свинцом кое-кого накормили.
Номоконов, слушая хозяина, отодвинул от себя кружку.
– Куда гнешь? – спросил он.
Храпчук взял в руки столовый нож, повертел его, бросил на стол.
– А я спросить тебя хочу, Калистрат Иванович, в кого стрелять будешь? Опять же в нашего брата, рабочего?
Поглаживая бороду, гость сказал:
– Шубутной ты, хозяин, неспокойных кровей! Тебе жизни своей не жалко... При семеновском казаке да эдакие слова говоришь! Теперь ведь простые права: раз, два – и к стенке.
Старый машинист не шелохнулся.
– У меня, Калистрат, борода больше твоей и седины хватит. Меня стенкой не запугаешь, я смерти в глаза не раз смотрел. Не рубанешь ли ты меня первого для почина?
– Седины много, а котел работает не шибко! – в голосе Номоконова прозвучала обида. – Казак-то, он ить не одинаковый! Загляни ко мне в душу, кто я? Сызмальства на богатых казаков ворочаю. Не клади нас, паря, на одну полочку!
– Я и не кладу! – Храпчук снова придвинул казаку кружку. – А ты пей, не брезгуй рабочим чаем... Если ты на богатеев всю жизнь горб гнул, то почему же к Сергею Лазо не пошел? Ваши, аргунские, к нему целыми полками примыкали и на Даурский фронт против атамана двинули, даже домой не завернули. Вот какая арифметика, Калистрат!
Казак допил чай, перевернул кружку.
– Благодарствую!.. С фронта германского как мы в родные станицы рвались! Надоело три года вшей кормить. До Читы докатились, а тут агитаторы говорят: «Поворачивай!» – «Куда поворачивать?» – спрашиваем. «На войну!» – «Иди с ней, с войной-то, подальше!» Да по домам наши станишники и рассыпались. Я ить не шибко в политике кумекаю... Разбежались по домам, а дома в бане как следует попариться не успели. Завернул нас атаман. Разберись тут, кто против кого! У самого Семенова родной брат к красным подался. Вот тебе и арихметика!
Храпчук ухмыльнулся.
– Худо твое дело, Калистрат! То царю-батюшке служил, то к паршивому атаману перекинулся!
– Весна скоро, домой бы! – сказал Номоконов, думая о чем-то своем.
Хозяин отхлебнул чаю.
– С атаманом связался, скоро домой не попадешь!
Казак насторожился.
– С кем же мне связываться? Лазо теперь далеко!
– Поживем – увидим! – обнадеживающе произнес Храпчук. – Надолго вы к нам?
– Кто ее знает! – казак пожал плечами. – Говорят, в ваших лесах бандит какой-то объявился из матросов, людей забижает. Поймать его велено!
Казак значительно посмотрел на Храпчука, погладил бороду.
– Ну, лови! – засмеялся машинист. – Матрос теперь по тайге плавает, а она, как море, – широкая, раздольная... А может, его и ловить не надо. Вдруг он забижает тех, на кого ты с малых лет ворочал? Как думаешь, Каллистрат?
Номоконов начал собираться.
– Разговор нас с тобой большой, сразу все не разберешь, а меня, наверное, потеряли. Прощевай, хозяин! За чай и за топор спасибо.
– На доброе здоровье!
Машинист проводил казака до ворот.
– Заходи по-соседски, служба!
– Там видно будет! – уклончиво ответил бородач.
* * *
Пока Костя, вернувшись из школы, попил чаю, натаскал в избу дров, загнал корову в стайку и задал ей сена, на дворе окончательно стемнело. За станцией над горой показался месяц. Густо высыпали звезды. В поселке топились избы, над Заречьем вырос целый лес из дымных столбов.
В кухне, над обеденным столом, горела лампа. Было тихо. Отец после длительной поездки крепко спал, мать укладывала малышей. Костя прошел на цыпочках к книжной полке, взял стопу журналов «Жизнь» и сел под лампой. Не успел он открыть первый журнал, как в закрытый ставень постучали. Костя вздрогнул.
– Кто? – спросил он, придвигаясь к окну.
– Костя, выходи скорей!
Костя выскочил во двор, одеваясь на ходу. У ворот стоял Пронька.
– Бегом к Кузе! – сказал он. – Там узнаешь зачем. И Верке передай, а я за Индейцем слетаю да за Васюркой.
В избе у Зыковых стоял полумрак. Маленькая лампа светила тускло. Дядя Филя часто вывертывал фитиль, язычок пламени увеличивался, стекло покрывалось копотью, но проходила минута, и огонек снова уменьшался, фитиль потрескивал, должно быть, керосин был с водой.
– Все? – дядя Филя поднял над собой лампу, оглядел собравшихся.
– Все, да не все! – сказал Костя. – С нами Шурки давно нет, вот что плохо!
Дядя Филя вывернул фитиль побольше, ребята увидели его чисто выбритое лицо, с короткими торчащими усиками.
– По-моему, он здесь!
Ситцевая занавеска, натянутая между печкой и стеной, зашевелилась, из-за нее показался белокурый паренек. Все с шумом сорвались со своих мест, наперебой жали ему рука.
– Леди и джентльмены! – сказал Шурка. – Лидия Ивановна всем вам шлет привет и желает хорошо учиться!
